Прежде чем углубляться в дневник, я всё-таки задал Хёнбёль один вопрос.

— Откуда он у тебя?

Дневник маркиза я видел не впервые.

Если уж совсем точно, раньше мне попадалась книга с нерасшифровываемым шифром, которую я считал его дневником. Но сути это не меняло.

Хёнбёль приподняла брови.

— Боишься, что я подсунула тебе какую-то левую книжку?

— Наоборот. Я почти уверен, что она настоящая. Поэтому и не понимаю, как она оказалась у тебя.

— Ты сейчас намекаешь, что я ни на что не способна?

— Э?.. Нет. Я вообще не это имел в виду.

Она засмеялась, увидев, как я растерялся.

— Шучу. Тем более для этого никаких особых способностей и не требовалось.

Не успел я возмутиться, как она сразу объяснила:

— Он сам отдал.

— ...Кто?

— Маркиз. После того как насильно усыпил графиню Фепрок и запер её здесь. Просто протянул дневник — и всё.

Сказано было легко.

Понять услышанное так же легко не получилось.

— Подожди. Он сам... отдал тебе собственный дневник?

— Не совсем «просто отдал». Маркиз Терсерион, кажется, нутром чувствовал, чем для него всё закончится. И где-то внутри уже искал человека, который хотя бы отчасти поймёт, как он жил.

— И этим человеком стала ты?

— Вообще-то графиня Фепрок. Он велел передать дневник ей, когда она проснётся, независимо от того, чем закончится вся эта история. А если возникнет ситуация, в которой передать уже не получится, — сжечь.

— Но читать разрешил и тебе. Это всё равно странно.

— Вот поэтому я и говорю, что он одинокий человек. Я прямо спросила: «А если я сама его прочту?» Он ответил: «Если хочешь — читай».

Я промолчал.

Хёнбёль чуть мягче добавила:

— Для остальных он второй человек в королевстве, Железный канцлер, глава дома Терсерион и всё такое. Не знаю, каким он был с тобой. Со мной это был просто мужчина в возрасте, который очень любит дочь. Причём любит куда сильнее, чем умеет показывать.

Чем дольше она рассказывала, тем больше казалось, что мы знакомы с двумя разными людьми.

Я знал холодного, расчётливого маркиза.

Хёнбёль знала одинокого отца.

Хотя ничего удивительного тут, наверное, не было.

«Я ведь и сам с ней не такой, как с маркизом».

У каждого человека хватает граней, которых одни никогда не увидят, а другие считают совершенно обычными.

— Ну так что? Читать будешь?

— Конечно. Когда ещё удастся залезть в тайный дневник маркиза? Хотя для меня это уже не первый раз.

— И даже не второй.

— ...В смысле?

— Элтора Терсерион. Несколько дней назад он тут шнырял и явно что-то искал. Я оставила книгу в месте, где он мог её заметить, если постарается.

Я уставился на неё.

— Что?

— Не переживай, это оригинал. У меня есть магическое устройство, которым мы часто пользуемся для административных документов. Я выбрала нужные куски и сделала копию.

Она явно решила, что меня волнует оригинальность книги.

Меня волновало другое.

— Ты специально дала это прочитать Элтора? Зачем?

— Потому что, узнав, о чём думал его отец, он наверняка предаст его. А тебе это выгодно.

— ...

Я даже не сразу нашёл, что сказать.

Логика была безупречной.

И, что хуже всего, она сработала именно так.

— Минуту назад ты называла маркиза одиноким человеком.

— Да. Так и есть.

— И при этом спокойно использовала его дневник, чтобы подтолкнуть сына к предательству?

Хёнбёль посмотрела на меня так, будто не понимала, где я вижу противоречие.

— Но я ведь тоже одинокая.

...

Ну и как с ней спорить?

Я только усмехнулся.

Хёнбёль тут же спросила:

— Я ведь хорошо придумала?

— Хорошо.

Ладно.

Теперь можно читать дальше.

Первое, что бросилось в глаза при нормальном чтении, — огромные промежутки между датами.

16 июля.

27 августа.

22 сентября.

И дальше так же: записи шли с разрывами в несколько недель, а иногда и месяцев.

Это было не похоже ни на школьника, который в последний день каникул судорожно заполняет дневник задним числом, ни на человека, которому просто лень писать регулярно.

Причина оказалась другой.

— Тут не весь дневник.

Хёнбёль вздохнула.

— Наконец-то заметил.

— Из обычных ежедневных записей выбраны только отдельные места и собраны в одну книгу. Как подборка газетных вырезок.

— Может, хватит изучать переплёт и структуру? Ты когда-нибудь просто дочитаешь до конца?

— Да понял я.

Я вернулся к тексту.

По форме это были дневниковые заметки.

Но если смотреть не на форму, а на то, какая история из них складывалась, жанр определялся довольно легко.

Романтика.

С лёгкой примесью мистического триллера.

[На королевском балу, куда я отправился вместе с отцом, я встретил безымянную девочку.]

С этого всё и начиналось.

Молодой маркиз увидел ту самую девочку из дворцовой страшилки и, вместо того чтобы сначала подумать, тут же подбежал к ней с вопросом, не она ли героиня слухов.

Девочка, естественно, напряглась.

А потом растворилась у него перед глазами и сбежала.

Вернувшись домой, он долго гадал, была ли встреча настоящей или ему померещилось. В конце концов решил, что обязан найти её ещё раз.

И нашёл.

[27 августа. Лето подходит к концу, и по ночам уже чувствуется первая прохлада.]

[В лабиринтном саду, среди уснувших цветов, я снова увидел безымянную девочку.]

[Наконец-то.]

На этот раз он не бросился напролом.

Подошёл медленно.

Сначала держался на расстоянии, дал ей привыкнуть к своему присутствию, а потом начал разговор. Судя по дневнику, в ход пошли даже приёмы из какого-то учебника по основам переговоров.

Юный аристократ действовал по ступенькам: снять настороженность, закрепить контакт, понемногу расширять тему.

[Чем дольше мы разговаривали, тем больше я замечал странностей. Многие вещи, очевидные для любого человека, были ей незнакомы. Из-за этого разговор постоянно сбивался, а мои слова порой не находили у неё никакого отклика.]

[И всё же её глаза были живыми. Чистыми и любопытными. Они говорили яснее любых объяснений.]

[Она не призрак.]

[Вопрос, который мучил меня весь последний месяц, получил ответ. На его месте появился другой. Кто она? Что с ней случилось? Почему появляется во дворце вот так и исчезает без следа?]

[Под утро она пропала, не сказав ни слова на прощание. Я вернулся домой как во сне и только перед зеркалом понял одну вещь.]

[Мои глаза горели тем же любопытством, что и её.]

После этого маркиз стал бывать во дворце при любой возможности.

Нужен был повод — находил повод.

И в конце концов встретил её снова.

[22 сентября состоялась наша третья встреча.]

Ничего особенного в тот вечер не произошло.

В основном спрашивала девочка, а он отвечал.

Сам маркиз избегал вопросов.

Даже очевидных.

Не спрашивал, почему она не знает простейших вещей. Не спрашивал, откуда приходит. Не спрашивал, где живёт.

Он боялся, что стоит надавить — и она снова исчезнет.

Поэтому до рассвета молчал о всём, что его мучило.

И только перед расставанием всё-таки задал один вопрос.

[В тот момент её имя волновало меня меньше всего.]

[Я хотел знать другое.]

[Увижу ли я тебя ещё?]

[Она удивилась. Несколько мгновений размышляла, потом неуверенно ответила:]

[Наверное.]

Хёнбёль оторвала взгляд от книги.

— Мило, да?

— Не особо. Я представляю нынешнюю рожу маркиза, и вся атмосфера летит к чертям.

— Тогда посмотри на стол. Там портрет, где он молодой.

Я повернул голову.

— ...Да ладно.

Твою ж мать, да он красавчик.

Теперь понятно, почему девушка из дворцовой страшилки не исчезла сразу, когда он предложил встретиться ещё раз.

Хёнбёль довольно хмыкнула.

— Всё, больше не отвлекаю. Читай. Дальше начинается самое интересное.

Почему-то в её голосе мне послышалось что-то нехорошее.

Так обычно говорят: «Ну-ну, теперь и ты помучайся».

Но я не стал выяснять.

Перевернул страницу.

Лето сменилось осенью.

Потом зимой.

Пришла весна.

Снова лето.

Они продолжали встречаться, и вместе со временем незаметно менялись их отношения.

[Она села на край фонтана и что-то сказала. Из-за воды я не сразу расслышал...]

Сначала они разговаривали с противоположных концов сада.

Потом — у одного фонтана, но по разные стороны.

Потом расстояние стало ещё меньше.

[До следующей встречи.]

В какой-то момент оба уже не сомневались, что встреча будет следующая.

[В день вступления генерала Аркана в должность я освобожусь только глубокой ночью...]

А затем появились заранее назначенные часы.

И даты в дневнике стали стоять всё ближе друг к другу.

При этом маркиз по-прежнему почти ничего о ней не знал.

Ни имени.

Ни возраста.

Ни происхождения.

Ни причины, по которой она появлялась только здесь.

Его это не останавливало.

Рядом с ней было спокойно.

Эти короткие часы стали слишком ценными, чтобы рисковать ими ради любопытства.

Он решил: когда будет готова, она расскажет сама.

И до этого момента ждать.

Наверное, всё так и продолжалось бы.

Если бы однажды она не исчезла.

[19 июля.]

Прошёл год.

Снова стояла середина лета.

[Она не пришла.]

Маркиз явился в их сад первым и прождал до рассвета.

Сначала решил, что случилось что-то случайное.

Заболела.

Не смогла выбраться.

Помешали обстоятельства.

На следующем дворцовом мероприятии он снова отправился к тому же месту.

Потом ещё раз.

И ещё.

Она не появлялась.

[Однажды я прочитал, что почти всякое чувство становится ясным лишь после утраты. Пока у человека что-то есть, он не понимает его ценности. Только лишившись, наконец узнаёт, что именно чувствовал. Тогда эта мысль показалась мне глупой. Я решил: разве нельзя ценить человека заранее, чтобы потом не жалеть? Наверное, тем, кто пишет такие вещи, просто не хватает ума.]

[Да. Тогда я думал именно так.]

Только потеряв девочку, маркиз наконец понял собственные чувства.

И было уже поздно.

Он расспрашивал знакомых.

Искал во дворце.

Придумывал предлоги, лишь бы снова попасть внутрь.

Без толку.

Я посмотрел на Хёнбёль.

— Они ведь встретятся снова?

— Ну конечно. Ты толщину книги видел?

Тоже верно.

Истории до конца ещё далеко.

И тут мне вспомнился один старый интернет-опрос.

Что страшнее для читателя: когда сюжет только разгоняется, а до конца книги осталось десять страниц, или когда всё уже будто заканчивается, а впереди ещё половина тома?

Я всегда выбирал второй вариант.

Если финал будто бы наступил слишком рано, значит, сейчас автор вытащит из-за угла новый жанр и начнёт ебать тебе нервы уже им.

С дневником маркиза случилось именно это.

[Когда я увидел её снова, она уже не была ни девочкой, ни юной девушкой. Передо мной стояла взрослая женщина — именно такая, какой я столько раз представлял её во сне.]

[Но радость встречи оказалась слабее тяжести прошедших лет. Эта тяжесть придавила сердце прежде, чем я успел улыбнуться.]

[Шесть лет.]

[Мы встретились снова через шесть лет.]

Шесть лет маркиз ждал этой встречи.

Шесть лет прокручивал в голове, что скажет, если судьба даст ему ещё один шанс.

[Я бесчисленное множество раз представлял этот момент. Я признаюсь в своих чувствах. Спрошу её имя. В моих фантазиях она плачет, обнимает меня и наконец рассказывает тайну, настолько страшную, что мне трудно даже вообразить.]

[Потом она спрашивает, смогу ли я принять это. А я смеюсь и отвечаю, что ничего страшного нет, что мы справимся.]

[Я видел эту сцену сотни и тысячи раз. Почти каждую ночь.]

[Но в день нашей настоящей встречи я не спросил ничего.]

[Потому что дома меня ждала беременная жена.]

Я дочитал последнюю строку страницы.

И непроизвольно выдохнул:

— Да чтоб тебя, блядь...

Похоже, к жанровому списку пора было добавить ещё один пункт.

— Так это история про измену?

Хёнбёль покачала головой.

— Нет. Это история про то, как людей ломает.

...

После такого следующую страницу открывать уже не хотелось.