Ван Цинянь тоскливо застыл перед лотком уличного торговца, глядя на шкворчащую жаровню. Острый, пряный дух жареных лепёшек дразнил ноздри, и в носу защипало так горько, что он едва не разрыдался: в последнее время жизнь его катилась под откос. Исключение из списков Контрольной палаты означало не просто потерю казенного жалованья и надежды на обеспечение в старости — хуже всего было то, что стоило любому ведомству приметить в его бумагах службу в палате, как просителя с вежливой миной выставляли за порог. Обычные же купеческие лавки и вовсе не стали бы нанимать такого человека. Да и какой от него прок в торговле? Счётами щёлкать он отродясь не умел — пальцы привыкли к орудиям дознания; торговать не годился вовсе — умел лишь вести следствие и распутывать дела.

А ведь как славно всё начиналось! Когда зеленым юнцом он только переступил порог Контрольной палаты, в груди бурлили гордость и неукротимый задор. Он раскрывал сложнейшие дела, шёл по невидимым следам, и сколько провинившихся сановников на его допросах безропотно сознавалось во всех прегрешениях! Кто бы мог помыслить, что на склоне лет он уподобится бездомному псу, которого отовсюду гонят палкой? Годы ушли, в костях селилась усталость, а дома ждали жена да дети, которых нужно кормить… Эх!

Понурив плечи, Ван Цинянь побрёл прочь. Пальцы в рукаве машинально перебирали скудные крупицы серебра в поясном кошельке. Кому же он умудрился перейти дорогу? Как докатился до такой жизни?

Впрочем, в глубине души он отлично понимал, почему его вычеркнули из списков. Началась эта напасть обманчиво просто: поговаривали, будто хозяин их господ — сам владыка государства Цин — соизволил тайно, в простом платье, отправиться в храм государства Цин, чтобы развеяться. И надо же было такому случиться, чтобы внутрь ни с того ни с сего ворвался какой-то безрассудный юноша! Позже и вовсе вскрылось немыслимое: тайная императорская стража, заранее расставленная вдоль столичных улиц, во время той прогулки вся до единой повалилась наземь без чувств. Во дворце разразилась яростная буря. Началось неотложное дознание, и людей Контрольной палаты бросили на поиски дерзкого наглеца.

Казалось бы, при чём тут Ван Цинянь? Однако дотошные ищейки из внутреннего ведомства докопались до опаснейшей подробности: тот самый юноша, прежде чем заглянуть в храм государства Цин, первым делом заявился прямиком в Контрольную палату! Тут уж запахло бедой нешуточной. Глава палаты, почтенный Чэнь Пинпин, находился далеко за пределами столицы Цзинду, и без него грозная служба напоминала выводок перепуганных сирот без строгого родителя. Старшие сановники затряслись от страха: не дай небеса, во дворце решат, будто Контрольная палата как-то связана с тем нарушителем, — как тогда оправдаться перед престолом?

Ниточка расследования в конце концов привела к Ван Циняню. Сослуживцы дружно засвидетельствовали, что чужак долго разговаривал именно с ним. Ван Циняня вызвали на допрос. Хлопая глазами с видом святой простоты, он без запинки выложил всё содержание их беседы, скрыв лишь одну крошечную деталь: гость назвался учеником самого господина Фэй Цзе. Никаких иных прегрешений внутреннее ведомство за ним не сыскало, но дело требовалось спешно закрыть. Нашли подходящий предлог и без лишних церемоний выставили его вон, сделав козлом отпущения.

Так Ван Цинянь и оказался на улице. Но даже оставшись не у дел, он не выдал тайны юноши. Старый лис нутром чуял: за этим делом кроется глубокий, опасный омут. Неопытный мальчишка мог по недомыслию разболтать лишнее, но он сам права на оплошность не имел. Потерять казенную службу — беда горькая, но прогневить господина Фэй Цзе — верная погибель. Это золотое правило в Контрольной палате помнил каждый.

— Вот вернется почтенный Фэй, я ему всё выскажу, на всех управу найду… — уныло бубнил себе под нос Ван Цинянь, втянув голову в узкие плечи и шаркая стоптанными башмаками.

— Брат Ван! — из-за угла с медовой улыбкой вынырнул чиновник первого управления, преграждая ему путь.

Ван Цинянь вгляделся: перед ним стоял Му Те из первого управления. До слуха доходили вести, что Му Те нынче прикомандирован к дознанию по делу о покушении на улице Бычьих Загонов. Прежде они едва ли парой слов перекидывались — с чего бы вдруг такая нежданная любезность? Сбитый с толку Ван Цинянь настороженно поклонился:

— Господин Му, какими судьбами?

Лицо Му Те озарилось слащавой, почти подобострастной улыбкой, и он произнес вкрадчивым голосом:

— Поздравляю тебя, брат Ван! От всего сердца поздравляю с великой радостью!

Втайне Му Те надеялся лично зацепиться за столь высокую ветвь, как молодой господин Фань, но судьба распорядилась иначе — лавры достались другому. Впрочем, раз уж господин Фань поручил ему наладить связь, дорожка к милости оставалась открытой. По натуре своей Му Те слыл служакой сухим, неотесанным и прямолинейным, однако седина брала своё: приспела пора позаботиться о будущем. Стоило ему увидеть поясной жетон Фань Сяня и сопоставить его с обрывками секретных записей, мельком прочитанных когда-то в закрытых архивах, как он мгновенно осознал: этот юноша — несокрушимая опора, за которую нужно держаться обеими руками. Потому и перед Ван Цинянем, ставшим доверенным человеком господина Фаня, он расстилался шёлковым ковром.

Вот только заискивать Му Те отродясь не умел, и подобострастный оскал на его суровом лице выглядел жутковато и натянуто.

У Ван Циняня душа ушла в пятки. Глядя на эту кривую гримасу, он похолодел: «Неужто пришли концы в воду прятать? Убивать?!»

С ещё не унявшейся дрожью в жилах Ван Цинянь сидел в глухой, неприметной комнате и во все глаза смотрел на находившегося напротив пригожего юношу.

Да хоть сожги этого наглеца и развей пепел по ветру — он узнал бы его из тысячи! Тот самый юнец, из-за которого его с позором выставили из Контрольной палаты. Но стоило бросить взгляд на лежащий на столе поясной жетон, как Ван Цинянь понял: его расчёт оправдался сполна. Этот юноша был не просто учеником господина Фэй Цзе — за его плечами стояла сила куда более грозная.

Фань Сянь и сам не думал, что этот поясной жетон возымеет столь великую силу. Слегка прищурившись, он воскрешал в памяти годы, проведённые рядом с Фэй Цзе, и смутный образ безногого калеки из палаты, спасшего его в колыбели в самые первые дни этого перерождения. Очевидно, Контрольная палата берегла его ради памяти покойной матери. Что ж, подобным преимуществом следовало распорядиться с умом.

— Ты уяснил то, о чём я говорил? — с мягкой полуулыбкой осведомился Фань Сянь.

Этот служака в летах, обременённый семьёй и детьми, подходил под его требования как нельзя лучше. Опыта управления подчинёнными у юноши не водилось, науку властвования предстояло постигать на ходу, а потому начинать было сподручнее с человека случайного, битого жизнью, но не слишком амбициозного.

— Всё уяснил, господин Фань... то есть господин распорядитель! — Ван Цинянь расплылся в улыбке и машинально прижал ладонь к поясу, где подле мелких обломков серебра теперь приятно грели бумажные ассигнации.

— Я в столице Цзинду человек пришлый, преданных слуг под рукой нет, а наставник в отъезде, — рассудил вслух Фань Сянь. — Есть у меня ещё один надёжный соратник, Тэн Цзыцзин, но он тяжело изранен и едва ли встанет на ноги в ближайшие месяцы. Как оправится, я вас познакомлю.

— Слушаюсь, — отозвался Ван Цинянь коротко и по делу, держась куда сдержаннее, чем в день их первой встречи в палате.

— Пора набрать толковых людей, — продолжил Фань Сянь, осторожно нащупывая почву для нового ремесла. — Имея наше положение, мы можем привлечь кого-то из палаты?

Ван Цинянь вдруг замялся и виновато опустил глаза:

— Господин… дело в том, что нижайший… более не состоит на казенной службе. Меня изгнали.

Фань Сянь изумленно вскинул брови: неужто удача изменила ему в самом начале пути?

— Вот как? И по какой причине?

Собравшись с духом, Ван Цинянь без утайки поведал о внутренней проверке ведомства, о переполохе в храме государства Цин, не забыв подчеркнуть, как свято он берёг тайну имени господина Фаня, являя тем самым редкую прозорливость и верность.

Фань Сянь задумчиво потёр подбородок:

— Моя должность — распорядитель. Достанет ли власти распорядителя, чтобы помочь тебе в этом деле?

— Более чем! — просиял Ван Цинянь, окончательно осознав, за кем последовал. — Потребуется лишь соблюсти порядок. Если ваша милость соблаговолит начертать приказ, моё имя тотчас восстановят в списках Контрольной палаты, а уж явиться пред очи начальства я смогу и попозже.

— Прекрасно, с этим я разберусь без промедления. — Фань Сянь окинул немолодого служаку оценивающим взглядом. В душе всё ещё шевелилось сомнение: какой прок от такого помощника? Он вкрадчиво поинтересовался: — Скажи-ка, господин Ван, к какому делу у тебя наибольшая сноровка?

— Слежка и сокрытие следов, — едва речь зашла о ремесле, Ван Цинянь преобразился: плечи расправились, в глазах вспыхнул азарт, а слова полились бойким ручьём.

Слушая его неспешный рассказ, Фань Сянь лишь диву давался: перед ним сидел редчайший самородок. В молодости Ван Цинянь промышлял воровством на северных рубежах государства Цин. Он ловко сновал меж полутора десятков мелких удельных княжеств, что жались к границам Северной Вэй: украденное в одном уделе сбывал в соседнем, поживившись во втором — перепродавал в третьем. Источников добычи он вовек не выдавал, а природный дар растворяться в толпе и глуши годами сберегал его шкуру. Так он безбедно кормился воровским ремеслом, не вложив ни единого гроша, покуда разъярённые стражники всех княжеств не объединились и не устроили масштабную облаву. Загнанный в угол, он метнулся на юг, прямиком в государство Цин, и угодил прямо в руки главы Контрольной палаты Чэнь Пинпина, который в то время сопровождал государя, подготавливая великий северный поход. Попавшись с поличным, беглец сменил воровскую личину на чиновничий халат и так дослужился до седин.

Фань Сянь пристально посмотрел ему в глаза и тихо произнес:

— Сы Лили сейчас везут под конвоем в столицу Цзинду. Не исключено, что её попытаются отбить или заставить замолчать навеки. Что бы ни случилось, не вмешивайся. Твоя задача — сесть на хвост чужим людям и выследить, к кому они в итоге явятся с докладом. — Он чуть помедлил и добавил: — Сам признался, что в слежке тебе нет равных, а в боевых искусствах ты не мастак. Потому я и выбрал такой нехитрый путь.

Ван Цинянь улыбнулся:

— В былые годы, когда палата ещё не разрослась до нынешних масштабов, равных нам с Цзун Чжуем в искусстве выслеживания не сыскалось бы во всей Поднебесной. Потом он остался подле господина Чэня, а я обленился, перевёлся на бумажные дела… Но господин может быть спокоен: пусть мои старые кости и поскрипывают на ветру, проследить за несколькими людьми мне и ныне по плечу.

— Сам бы поглядел на твоё мастерство, кабы не тяжба — из города носа не высунуть, — улыбнулся Фань Сянь. — Ты уж береги себя, старина Ван. Твоя жизнь мне важнее всего.

Уладив дело, Фань Сянь без промедления вернулся в резиденцию рода Фань. Морщась от ноющей боли в плече, он попросил сестру сменить повязку. Порошок из пустырника, смешанный им самим, останавливал кровь и затягивал рану с поразительной быстротой. Городским лекарям юноша повреждённое плечо не доверял: во-первых, сомневался в их умении изгонять яды, а во-вторых, тонкие, прохладные пальцы Жожо были куда милее грубых мозолистых лап столичных костоправов.

Окончив перевязку, он направился в отцовский кабинет. Владетель Синань сидел у окна, тронутые сединой виски серебрились в мягком свете. С трудом отвесив поклон из-за повреждённой руки, Фань Сянь заговорил начистоту:

— Отец, мне нужны люди.

Фань Цзянь поднял на сына спокойный взор и едва заметно усмехнулся:

— И к кому же ты собрался приставить соглядатаев?

— К загородной усадьбе старшей принцессы, к людской в поместье канцлера, к весёлым домам, где пропадает наследный принц, к площадкам для игры в поло, где тешится второй принц… или, быть может, к виноградным шпалерам в резиденции князя Цзина? — Фань Сянь пожал здоровым плечом. — Вы знаете, сыщик из меня неважный. Мне нужны толковые люди, которые сами рассудят, как добраться до кукловода.

Фань Цзянь предостерегающе покачал указательным пальцем:

— В одном ты прав: слепое мастерство решает не всё. Куда важнее холодный расчёт и единый замысел. Дюжина умелых ищеек под началом неопытного юнца не добьётся ровным счётом ничего.

— Прошу наставления, отец, — искренне отозвался Фань Сянь.

Сановник окинул его долгим взглядом и вновь обратился к свитку:

— За теми местами, что ты перечислил, уже давно ведётся негласный надзор. Меня удивляет другое: ты без году неделя в столице Цзинду — откуда тебе известны эти тайные тропы?

Фань Сянь улыбнулся. Он понимал: отец на словах учил его терпению, а сам уже давно расставил скрытые сети:

— Если почаще болтать со слугами да прислушиваться к столичным пересудам, наружу выплывает немало любопытного.

Фань Цзянь даже головы не поднял от свитка:

— И всё же приготовься к разочарованию. В столице Цзинду это расследование едва ли принесёт плоды.

Юноша помрачнел:

— Вот как?

— Главный узел завязан на Сы Лили, — невозмутимо продолжал Фань Цзянь. Помолчав, он добавил: — Те две женщины — наемные убийцы, которых ты сразил... судя по всему, вскормлены школой Сыгу Цзяня из города Дунъи. Сам он давно не объявлялся в городе Дунъи, так что будь начеку.

Фань Сянь с горечью отозвался:

— Если уж великий мастер отдаст все силы тому, чтобы убить человека, разве кто-то сможет уцелеть?

Фань Цзянь кивнул:

— Впрочем, вряд ли ты заслуживаешь того, чтобы он лично поднял на тебя руку, так что успокойся. Это просто полезные сведения.

Миновало больше десяти дней. В двухстах пятидесяти километрах к северу от столицы Цзинду, близ стен города Цанчжоу, дорожный конвой упрямо пробивался на юг сквозь колючий утренний ветер.

То были люди четвертого управления Контрольной палаты. Преодолев в погоне бескрайние дали, они настигли беглянку у самых рубежей государства Цин, не позволив перебраться на чужую землю. Теперь её везли на суд в столицу Цзинду; отряд уже долго двигался на юг, и до столичных врат оставалось совсем немного.

Спешившись, старший чиновник Контрольной палаты подошёл к скрипучей тюремной повозке и просунул сквозь деревянные прутья черствую паровую пампушку:

— Ешь.

Сы Лили была бледна как полотно. Лицо осунулось и покрылось въевшейся дорожной пылью, темные волосы спутались и сиротливо пали на плечи. Увидь её сейчас Фань Сянь, ни за что бы не признал в этой замученной оборванке первую красавицу столицы Цзинду, с которой делил постель всего одну короткую ночь.

Сделав пару укусов безвкусного, окаменевшего теста, Сы Лили вдруг вскинула подбородок и с яростью процедила сквозь зубы:

— Даже если доставите меня в столицу Цзинду, слова из меня не вытянете!

Чиновник одарил её насмешливым взглядом:

— Неужто ты возомнила, будто мы везем тебя в столицу Цзинду ради твоих речей? Ума не приложу, о чём думали наши собратья по ремеслу в Северной Ци, оставив в столице Цзинду столь круглую дуру.

Сы Лили действительно была тайной лазутчицей Северной Ци, но обычно представала перед людьми в облике первой красавицы, привыкшей к сладкоречивой лести и восхищённым вздохам богатых поклонников. Ни один мужчина прежде не смел назвать её дурой. Голос её дрогнул от обиды:

— Вы потому и боитесь моих признаний, что, если я заговорю, — весь двор государства Цин утонет в смуте!

Чиновник лишь презрительно скривил губы:

— Твой единственный верный ход был в день нападения: не бежать сломя голову, а смиренно сдаться властям. Тогда, на кого бы из цинских сановников ты ни указала как на изменника, замысел Северной Ци увенчался бы успехом. Но ты предпочла бегство. А это значит, что собственная шкура оказалась тебе куда дороже порученного долга.

Сы Лили понурила голову, признавая горькую правду; её пальцы с яростной силой стиснули черствую паровую пампушку, оставляя на застывшем тесте глубокие борозды.