— Нам с самого начала было ведомо, что обитель Пьяных бессмертных — ваше тайное прибежище, — с ледяным спокойствием бросил служитель Палаты. — Но угрозы от него не исходило, посему за вами лишь наблюдали. Кто же мог помыслить, что вы решитесь на столь чудовищную дерзость? А совершив задуманное, вздумали бежать… Неужто вы полагали, что в Поднебесной все устроено так просто?

Лишь оказавшись в цепях у самой границы, Сы Лили и ее спутники в полной мере осознали леденящую правду: каждый их шаг, каждый вдох все это время был как на ладони у Контрольной палаты. Морозная дрожь сковала душу красавицы — тайная служба императора государства Цин внушала ей неподдельный, первобытный ужас.

Заметив, что чиновник берется за поводья и собирается отъехать, Сы Лили вдруг сорвалась на отчаянный, надсадный крик:

— Лучше убей меня прямо сейчас! Иначе с минуты на минуту явится тот столичный сановник и вызволит меня!

Служитель Палаты нахмурился, смерил пленницу тяжелым взглядом и сухо обронил:

— Скорее уж этот сановник пришлет людей, чтобы оборвать твою жизнь.

Слова еще не успели сорваться с его губ, как на гребне склона впереди повозки выросли всадники — в точности так, как и ожидали люди Палаты. Вот только никто не предполагал, что передовой заслон примет облик лихих степных разбойников, рыскающих вдоль северных рубежей государства Цин у границ малых царств. Нападавших насчитывалось всего несколько десятков, однако обнаженные клинки яростно сверкали на солнце. Любому стороннему наблюдателю стало бы ясно: против горстки из полутора десятков стражей Контрольной палаты исход подобной стычки предрешен.

Шайка была невелика, однако сам факт ее появления всего в двухстах пятидесяти километрах от столицы Цзинду повергал в оторопь. Гарнизонные войска, обязанные охранять подступы к столице, даже не шелохнулись и ни сном ни духом не ведали об опасности. Узнай об этом Поднебесная, при дворе и в народе поднялась бы невообразимая буря. Лицо Сы Лили помертвело. Пусть она и не отличалась выдающимся умом, но прекрасно понимала: попади она в руки этих головорезов, живой ей не уйти.

Чиновник, казалось, тоже не ожидал, что столичный сановник осмелится спутаться со свирепыми бандами порубежья. На его лице проступило натянутое напряжение. Подобравшись ближе к решетке повозки, он вполголоса произнес:

— Похоже, Сы Лили, нам обоим суждено сложить головы на этой дороге. Раз уж пришел наш смертный час, скажи начистоту: кто из влиятельных вельмож двора вступил в тайный сговор с Северной Ци? Если хоть кому-то из моих людей удастся вырваться из кольца и донести весть до престола, за нашу гибель воздадут сполна.

Длинные ресницы девушки дрогнули. Осознание близкой кончины сжало горло горьким спазмом, слезы готовы были брызнуть из глаз. Она уже открыла рот, собираясь заговорить, но внезапно уловила фальшь. Вскинув голову, Сы Лили холодно произнесла:

— Господин снова пытается меня одурачить.

Служитель Палаты едва заметно шевельнул бровью, пораженный тем, что пленница раскусила его уловку.

— Вам прекрасно известно, каким ремеслом промышляла Лили, — с печальной усмешкой продолжала она. — С малых лет меня учили читать по человеческим лицам. Ваш голос дрогнул, но пальцы, сжимавшие прутья клетки, оставались спокойны и расслаблены. Вы ни на йоту не страшитесь за свою жизнь, ибо знали об этой засаде заранее.

— Верно подмечено, — признал служитель Палаты. Лишь теперь он понял, что в этой прелестной обольстительнице таился редкий дар лазутчицы. Скупо улыбнувшись, он невозмутимо добавил: — Не сумей мы предвидеть столь очевидный шаг, Контрольная палата давно перестала бы существовать.

Пока они говорили, конный вал уже лавиной скатывался с холма. В воздух вздымалась безмолвная, леденящая душу жажда крови — подобной выучки и железного строя у простого разбойничьего сброда быть просто не могло.

Вокруг повозки люди Контрольной палаты сомкнулись редким полукругом. Их было слишком мало, и живой заслон казался до жалости уязвимым. Однако перед лицом несущейся на них конницы на лицах конвойных застыло каменное спокойствие, словно собственная жизнь давно перестала иметь для них какую-либо цену.

— Держа-а-ть!.. — скомандовал чиновник, сжав правый кулак и вперив немигающий взгляд в несущуюся лавину. Он протянул команду на ровном, глухом первом тоне. Будь Фань Сянь здесь, он непременно узнал бы этот звук — протяжное «Хол-лд!», столь привычное по фильмам прошлой жизни.

Ряженые под разбойников конники неслись во весь опор, неумолимо сближаясь с обозом. Чиновник вдруг отступил на полшага назад, резко вскинул правую руку и зычно выкрикнул:

— На изготовку!

В то же мгновение рассыпной полукруг перестроился в клиновидный наконечник стрелы. Но куда страшнее было то, что в руках стражей словно из воздуха возникли тяжелые ложа самострелов — вскинув их на уровень глаз, бойцы взяли на прицел несущуюся лаву!

Расстояние сократилось до предела. Глаза предводителя нападавших вспыхнули диким блеском. На всем скаку он резко осадил поводья и заложил крутой вираж, обходя строй стороной. Совершение подобного маневра на предельной скорости требовало поистине филигранного мастерства верховой езды.

— Залп! — негромко бросил командир в то самое мгновение, когда вражеский предводитель устремился в обход.

Воздух вспорол свистящий вихрь: колоссальная сила пружин послала смертоносные болты с такой скоростью, что их жуткое жужжание заставило похолодеть сердца нападавших. Раздались сдавленные стоны, и несколько первых всадников, сраженные болтами, тяжело рухнули на землю. Шедшие следом готовились перемахнуть через павших и смять пеших с ходу, но никто из них не ожидал, что у конвоя окажутся многозарядные станковые арбалеты!

Это грозное оружие появилось на свет лишь двадцать лет назад. Зарядный короб вмещал восемь болтов, выпускаемых один за другим, что делало такие самострелы сущим проклятием для любой конницы. Столкнувшись с непрекращающимся стальным ливнем, налетчики дрогнули. Отряд раскололся надвое, огибая повозку с флангов в тщетной попытке проглотить стражей разом.

Пойди они на прямой таран всей массой, возможно, исход был бы иным. Но судьба не знает сослагательного наклонения. Пока они совершали обходной маневр, еще несколько всадников вылетели из седел под градом стрел. А затем нападавших захлестнул истинный ужас: из-за пологого холма позади обоза шевельнулась еще одна засада!

Едва разглядев глухую вороненую броню появившихся воинов, лжеразбойники вмиг утратили остатки боевого духа. Позабыв о приказе прикончить сидящую в клетке женщину, они в панике рассыпались во все стороны.

Из-за холма вытекала зловещая лавина всадников в черных панцирях — точь-в-точь тех самых, которых Фань Сянь увидел в первый миг своего перерождения в этом мире. Личная гвардия, дозволенная императором исключительно главе Палаты Чэнь Пинпину для дальних выездов по делам службы — войско Черных всадников!

Черные всадники врубились в беглецов без единого звука. Словно волчья стая, ворвавшаяся в овечье стадо, они рассекли отряд на части, окружили и одним махом вырезали всех до единого.

— Живыми берите! Живыми, говорю! — отчаянно голосил Фэй Цзе, сидевший на козлах тяжелой кареты позади черной конницы. — Не вздумайте всех перебить!

Темная занавеска кареты приподнялась, и сухощавая рука отодвинула ткань. Сидевший внутри старик окинул поле боя бесстрастным взором и холодно произнес:

— Фэй Цзе, твоя тревога застилает тебе разум. Эта мелкая шушера вряд ли даже знает, кому служит на самом деле. Достаточно взять живым главаря.

Фэй Цзе в сердцах сплюнул и грязно выругался:

— Старший сановник Фань воспользовался нашим отсутствием и затащил мальчишку в столицу Цзинду, где тот едва не сложил голову! Как тут не тревожиться?!

Старик лишь сухо хмыкнул, расправил шерстяное покрывало на неподвижных коленях и наставительно бросил:

— Я уезжал на родину проведать родню, а ты сам сбежал из столицы тайком. Кого теперь винить?

Спустя десять лет Фэй Цзе все так же сохранял свой чудаковатый вид: тронутые сединой патлы и цепкий, колючий бурый взгляд исподлобья. Насупившись, он проворчал:

— Кто знает, что там на уме у старшего сановника Фаня… Господин, по возвращении в Цзинду вам непременно нужно поговорить с владетелем Синанем.

Этим старцем в повозке был не кто иной, как Чэнь Пинпин — владыка темной изнанки империи, сжимавший в ладони всю теневую мощь Поднебесной. Он с тонкой усмешкой проводил взглядом далекую фигуру улепетывающего предводителя нападавших и негромко произнес:

— Мне прекрасно понятны замыслы Фань Цзяня. Вот только затея его… чистой воды безрассудство. Если платить за это такой ценой, то лучше вовсе отказаться. — Он повторил с нажимом: — Лучше вовсе не прикасаться.

Пока они вели беседу, вражеский вожак уже мчал во весь опор, превращаясь в крошечную точку на линии горизонта. Он прекрасно осознавал, что угодил в расставленный силок, но даже на смертном одре не смог бы постичь: каким образом глава Палаты Чэнь, якобы мирно гостивший у родни в родных краях, внезапно объявился на северных рубежах государства Цин, под самыми стенами Цанчжоу?!

Один лишь вид Черных всадников возвестил ему о сокрушительном поражении. Перед лицом коварного и беспощадного главы Палаты Чэня даже его высокопоставленный хозяин предпочел бы стерпеть плевок в лицо и смолчать — что уж говорить о простом подручном. Вырвавшись из заварухи в самом начале схватки, беглец сумел оторваться на приличное расстояние. Кони Черных всадников после долгого форсированного марша выглядели утомленными, и, проскакав вслед за ним около километра, воины натянули поводья и повернули назад к лагерю.

— Цзун Чжуй пошел за ним? — тихо осведомился Чэнь Пинпин у своего телохранителя.

Тот почтительно склонил голову в подтверждение.

В этот самый миг из дальнего перелеска бесшумно выметнулся одинокий серый всадник и, словно бестелесная тень, устремился вслед за беглецом.

— Это не Цзун Чжуй, — нахмурился Фэй Цзе, приглядевшись.

Чэнь Пинпин долго вглядывался в удаляющийся серый силуэт, а затем вдруг тихо, удовлетворенно рассмеялся:

— Раз уж он показался нам на глаза, значит, свой… Способный держаться на одном уровне с Цзун Чжуем… Помнится, много лет назад в Палате числился один такой умелец.

— Ван Цинянь?

— Он самый, — улыбка Чэнь Пинпина стала шире. — Похоже, юноша, о котором мы так пеклись, наконец-то начал постигать науку выживания.

Отослав Ван Циняня из столицы, Фань Сянь почти не покидал покоев. Полученные раны не позволяли часто показываться на людях, да и в книжную лавку, открытие которой готовилось полным ходом, он заглядывал все реже, ведя жизнь замкнутую и уединенную. Впрочем, к этому времени его имя уже гремело по всей столице Цзинду. В особенности два стихотворения, столь разительно не вязавшиеся с его юными годами и беззаботной жизнью, вознесли юношу на самый гребень столичных пересудов. Преданные почитатели превозносили его как несравненного поэтического гения, завистники же ядовито упрекали в том, что он лишь напускает на себя надуманную скорбь ради красивого слога — и никому невдомек было, что даже эти самые слова Фань Сянь принес в этот мир из прошлой жизни.

По кулуарам столицы ползли смутные шепотки о краже чужих стихов, однако строка «Сквозь бескрайнюю осень в тоске я вечный странник» сияла столь ослепительным величием, что ни один человек не посмел бы объявить себя ее истинным автором. Поэтому открыто эти наветы никто не высказывал. Но Фань Сянь знал: рано или поздно этот день настанет. Отец избитого им Го Баокуня служил министром в палате Ритуалов, а клан Го водил дружбу со всеми первыми светилами столичной словесности. Фань Сянь же никогда не обольщался насчет благородства так называемых книжников, всегда ожидая от них худшего.

Поскольку шумная слава шла рука об руку со спорами, благородные мужи и таланты, завсегдатаи поэтических собраний в резиденции князя Цзина, то и дело наведывались в резиденцию рода Фань. Прикрываясь благовидным предлогом проведать пережившего нападение молодого господина, они на деле стремились вручить ему собственные свитки в надежде снискать хотя бы крупицу похвалы от молодого гения.

Фань Сянь всякий раз терпеливо и радушно принимал гостей, но на похвалы чужим опусам оставался чрезвычайно скуп. В конце концов, он твердо намеревался держаться подальше от литературных кругов и податься в торговлю. К тому же он не считал себя вправе судить чужие труды: ему исполнилось всего шестнадцать, и весь его багаж держался лишь на памяти о великих умах прошлой эпохи. Набирать себе свиту подобострастных рифмоплетов казалось ему верхом нелепости.

Куда больше, чем стихи, истинное уважение столицы ему принесла кровавая драма на улице Бычьих Загонов.

Подробности дела, дозволенные для ушей простого люда, постепенно просочились из застенков Контрольной палаты. Оказавшись в смертельной ловушке, Фань Сянь не просто сохранил жизнь, но проявил свирепое мужество, бросился в контратаку и собственноручно сразил наемных убийц из Северной Ци. А ведь среди нападавших был боец, постигший грозный восьмой ранг!

Эта весть мгновенно вознесла Фань Сяня на недосягаемую высоту в глазах столичных мужей. Никто больше не смел шептаться, будто клан Фань пригрел у себя безродного драчуна. Отныне весь Цзинду с восторгом твердил о молодом господине, чей дух равно велик и в слове, и в ратном деле:

— Семь шагов — слагает стих, семь шагов — разит врага; таков молодой господин Фань!