Едва Сун Шижэнь взял слово, всем в судебной палате тотчас стало ясно, к чему он клонит. Люди, приведенные им, оказались ночными столичными бродягами да поденщиками, что промышляли на темных улицах Цзинду ради скудного пропитания. Во время въедливого и искусного допроса стряпчего свидетели один за другим робко и подобострастно подтвердили: прошлым вечером они видели, как паланкин из усадьбы рода Фань покинул ворота резиденции князя Цзина, однако направился вовсе не к родному порогу, а свернул к западным кварталам города. И лишь глубоко за полночь его таинственно принесли обратно.

Фань Сянь слегка прищурился, наблюдая за происходящим в зале. Хватка клана Го невольно внушала уважение: всего за полдня разыскать стольких случайных зевак, заметивших его на ночных дорогах, — для этого требовалось немалое влияние.

Чжэн То, видя совершенное спокойствие юноши, напротив, не на шутку встревожился. Склонившись к самому уху молодого господина, он торопливо зашептал:

— Сейчас стойте на своем до конца! Говорите, что всех этих бродяг клан Го попросту купил за серебро.

Фань Сянь тихо вздохнул и покачал головой:

— Го Баокуня ведь и впрямь избили до полусмерти, живого места не оставили. Неужто лишь ради ложного навета он стал бы навлекать на себя столь тяжкие увечья и сорить серебром? В это никто в здравом уме не поверит.

Чжэн То оторопел: ему и в голову не приходило, что молодой господин в столь опасный миг примется рассуждать с точки зрения заклятого врага.

В этот момент на губах Сун Шижэня промелькнула ядовитая, насмешливая улыбка. Обратив взор на Фань Сяня, он звучно произнес:

— Не утверждал ли господин Фань, будто провел прошлую ночь в стенах родной усадьбы? Отчего же столько столичных жителей видели, что вы так и не переступили порог дома? Осмелюсь спросить: что же вы высматривали на ночных улицах Цзинду и ради чего бродили в столь поздний час по столице, ведя себя столь скрытно и подозрительно?

Градоначальник столичного округа Мэй Чжили помрачнел, нахмурив брови. Он с тяжелым выжиданием глядел на Фань Сяня, гадая, как тот станет выкручиваться.

В зале управы воцарилась глухая, давящая тишина.

Фань Сянь снова вздохнул. На его лице проступило легкое замешательство, сменившееся неловкой, виноватой улыбкой человека, чью сокровенную и постыдную тайну только что бесцеремонно выставили напоказ:

— Прошлой ночью… я остался на ночлег в обители Пьяных бессмертных.

Что представляла собой обитель Пьяных бессмертных, знали в городе от мала до велика. Стоило публике услышать, что благородный господин заночевал в цветочном тереме среди продажных красавиц, как ночной скрытности и тайным разъездам паланкина тотчас нашлось вполне житейское, понятное каждому объяснение. Из рядов зевак вырвался дружный вздох, сменившийся раскатистым хохотом — из толпы тут же полетели едкие, двусмысленные смешки.

Мэй Чжили облегченно перевел дух. Однако Сун Шижэнь, не теряя цепкой, язвительной улыбки, продолжал безжалостно давить:

— В обители Пьяных бессмертных? Осмелюсь спросить, есть ли у господина Фаня свидетель, способный это подтвердить?

— Госпожа Сы Лили может засвидетельствовать мои слова, — с легким смущением отозвался Фань Сянь.

Сун Шижэнь выждал короткую паузу и вдруг торжествующе, ядовито усмехнулся:

— Вот как? Какая жалость… Сегодня госпожа Сы Лили покинула столицу Цзинду и отправилась в Сучжоу. Не слишком ли удобное совпадение? Уж не испугался ли некто, что девица Лили проговорится и сболтнет на допросе лишнее?

Фань Сянь вскинул взгляд и в упор посмотрел на стряпчего. Только теперь он окончательно понял: в резиденции рода Го пустили в ход тайные рычаги и заблаговременно вынудили Сы Лили бежать из столицы. Противники подготовили этот удар на славу.

Видя молчание юноши, Сун Шижэнь уверился в победе. Отвесив глубокий поклон Мэй Чжили, он громко провозгласил:

— Дело предельно ясно, господин градоначальник! Господин Фань сперва учинил жестокую расправу, а затем осмелился лжесвидетельствовать перед судом. Молю вас немедленно взять обвиняемого под стражу до окончательного разбирательства!

Молчавший доселе Чжэн То внезапно негромко рассмеялся:

— Сколь высокопарные речи! Неужто из-за обычной ночной прогулки на юношу дозволено навешивать столь тяжкое злодеяние?

Сун Шижэнь резко прищурился и пошел в наступление:

— Коль скоро это была обычная прогулка, отчего же вы, почтенный, ранее с пеной у рта уверяли, будто господин Фань всю ночь не покидал покоев?

Чжэн То парировал без малейшей запинки:

— Ночевки средь ив и цветов не приносят чести благородному мужу. Лишь ради доброго имени семьи мы не желали выносить это на всеобщее обозрение…

— Средь ив и цветов? — с сарказмом оборвал его стряпчий. — И где же ныне те цветы? Где те ивы?

Он обвел присутствующих широким жестом и звучно воззвал ко всему залу:

— Намедни господин Го повздорил с господином Фанем из-за пустяка, а минувшей ночью подвергся нападению! Наглый злодей перед избиением сам назвал себя Фань Сянем! Господин Фань же отсутствовал дома всю ночь и не в силах подтвердить, где именно находился. Спрашивается: кто же истинный виновник? Разве это не ясно как день любому зрячему?

Мэй Чжили холодно смерил судебного стряпчего тяжелым взглядом. В глубине души он презирал эту пустопорожнюю трескотню: сколь бы красноречиво ни распинался этот речистый щелкопер, неужто он и впрямь возомнил, будто тяжбу между отпрысками высших сановников можно разбирать как рядовую уголовщину? Слава признанного краснобая в глазах чиновника мгновенно померкла на несколько ступеней. Повернувшись к юноше, градоначальник строго спросил:

— Фань Сянь, есть ли у тебя иное подтверждение тому, где ты пребывал минувшей ночью?

Фань Сянь на мгновение задумался и вдруг тонко, лукаво улыбнулся:

— По правде сказать… вчера мы предавались бесчинствам вместе с наследником князя Цзина. Не знаю уж, сойдет ли его высочество за надежного свидетеля?

Раз уж в дело оказался замешан наследник князя Цзина, о каком продолжении допроса могла идти речь?

Лицо Мэй Чжили потемнело от досады. Подозвав к возвышению представителей обеих сторон, он вполголоса бросил им несколько резких наставительных фраз, после чего объявил разбирательство временно отложенным: Фань Сяню предписывалось оставаться в столице под надзором и ни под каким предлогом не покидать городских стен.

Клан Го кипел от возмущения, но перед лицом столь весомого свидетеля ничего поделать не мог — спорить открыто он не посмел, посему оставалось лишь вернуться в усадьбу и держать совет за закрытыми дверями.

Толпа столичных зевак, разочарованная столь пресной развязкой, — ведь все ожидали свирепой схватки между домами министра и заместителя министра, а все закончилось пшиком, — с недовольным гулом повалила прочь и вскоре рассеялась.

Когда Фань Сянь и Чжэн То спускались по каменным ступеням управы столичного округа, они с удивлением обнаружили у ворот поджидавшего их Сун Шижэня.

— Господин Фань, — с мягкой, почтительной улыбкой поклонился стряпчий.

Фань Сянь, не понимая его истинных намерений, сдержанно вернул поклон.

Сун Шижэнь негромко произнес:

— Клан Го оказал мне в свое время великую милость, посему сегодня я был вынужден преступить границы учтивости и задеть ваше достоинство. Прошу простить мою дерзость.

Вспомнив недавний допрос, Фань Сянь нахмурился:

— Госпожа Сы Лили и вправду покинула Цзинду?

За стенами казенной палаты стряпчий держался с молодым господином с подчеркнутым смирением. Он почтительно подтвердил:

— Истинная правда.

Фань Сянь впился в него пристальным взглядом:

— Это твоих рук дело? Или постарался клан Го?

Сун Шижэнь неподдельно изумился:

— Я полагал, это вы, господин, отослали ее из столицы… Неужто прошлой ночью вы и впрямь почивали в обители Пьяных бессмертных?

Фань Сянь горько усмехнулся:

— Или ты действительно поверил, будто Го Баокуня избил я?

Гроза на время миновала, однако оба продолжали тонкую игру, не раскрывая карт до конца. Обменявшись еще парой ничего не значащих вежливых фраз, Сун Шижэнь поднялся в легкий крытый паланкин и скрылся в глубине переулка.

Фань Сянь с любопытством проводил его взглядом:

— Если уж перешел дорогу на суде, к чему теперь искать расположения?

— Сун Шижэнь — человек хваткий и дальновидный, — усмехнулся Чжэн То, покачав головой. — Впрочем, в поместье вы ни словом не обмолвились, что пили вино вместе с наследником князя Цзина! Когда стряпчий прижал нас к стене, у меня едва сердце из груди не выскочило.

Фань Сянь легко улыбнулся:

— Всем прекрасно известно, что этот суд — не более чем комедия для толпы. Стоило ли так тревожиться?

Чжэн То сокрушенно вздохнул:

— Как бы ни повернулось дело впредь, а клан Го мы нажили себе в заклятые враги.

— Врагов так или иначе не избежать. Уж лучше сразу выбрать тех, с кем не грех и потягаться.

— Молодой господин… Боюсь, не пройдет и дня, как молва о вашей поэтической славе и любви к веселому распутству облетит всю столицу.

— Именно то, о чем я мечтал, хоть и не смел просить вслух.

— Восхищен, право, восхищен.

— Полно вам, сударь, не стоит похвал.

В глубине бесчисленных покоев дворца желтая глазурованная черепица отливала золотом под лучами солнца, а высокие киноварные стены безотчетно внушали давящее чувство.

В тенистом саду за главным покоем сидела пожилая госпожа с кротким, благообразным ликом. Полуприкрыв веки, она дремала, внимая неторопливому голосу придворной чтицы. Перед ней с глубочайшим почтением прислуживали две знатные дамы; каменный стол ломился от заморских плодов и диковинных яств.

Одна из дам держалась с безупречным достоинством. В очертаниях ее глаз-фениксов и алых губ читались глубочайшая покорность, угодливая осторожность и сдержанность перед старшей. Очистив сочный плод, она бережно поднесла его ко рту старухи.

— Императрица? К чему ты сама? — Старая госпожа приоткрыла глаза и с легким укором, но ласково пожурила невестку: — Оставь эти хлопоты служанкам. Ты правишь Внутренним дворцом, ты мать всей Поднебесной — пристало ли тебе утруждать себя подобными мелочами?

Государыня кротко улыбнулась в ответ:

— Долг сыновней почтительности превыше любого сана, матушка.

Этой благородной дамой была царствующая императрица государства Цин, а пожилой госпожой, которой она прислуживала, — августейшая мать правящего государя, некогда княгиня Чэн, а ныне вдовствующая императрица. Вот только неизвестно, кем же была сидевшая по другую сторону дама в придворном наряде, раз ей дозволялось сидеть бок о бок с императрицей.

— Довольно читать, — негромко велела вдовствующая императрица чтице. — Ступайте все.

Служанки и евнухи бесшумно поклонились и растаяли среди кустов, оставив подле госпожи лишь двух старых матушек-наперсниц.

Вдовствующая императрица прикрыла глаза, собираясь с мыслями, а затем спросила:

— Те стихи мальчишки из клана Фань, что мы только что слышали… как они вам?

Императрица почтительно склонила голову:

— Не мне судить о высотах изящного слога, но на слух они показались мне дивными.

Старуха слабо усмехнулась:

— Дивными? Сказать так — значит ничего не сказать. Строка «Лишь тщетно жажду рыбу изловить» еще куда ни шло, но вот эта: «В бескрайней дали встречаю скорбную осень вечным странником»… Разве обычный рифмоплет способен сложить подобное? И все же…

Она умолкла. Императрица участливо подхватила:

— Что же вас смутило, матушка?

Вдовствующая императрица со вздохом покачала головой:

— Слишком уж много в этих строках горечи и безысходности. Совсем еще юнец, а в стихах сквозит дряхлая старческая тоска. Боюсь, судьба у этого ребенка скупа на благодать, короток будет его век.

Едва прозвучали эти слова, как вторая знатная дама, до сих пор хранившая угрюмое молчание, зажала рот широким рукавом и зашлась безутешными, горькими рыданиями, словно ее постигло неизбывное горе.

Императрица поспешила утешить ее:

— Полно тебе, матушка ведь молвила это лишь к слову. Будь у Фань Сяня и впрямь несчастливая доля, матушке довольно смахнуть с кончика ногтя малую крупицу своего благословения — и чаша его жизни тут же наполнится счастьем.

Однако вдовствующая императрица терпеть не могла этой вечной плаксивости и помрачнела:

— Я произвела на свет троих детей. О государе и говорить нечего. Ли Чжи хоть и ветрен, но умеет радоваться жизни и покорен воле Небес. Но ты, глупая девчонка! Сколько десятилетий уже льешь эти слезы, а ума так и не нажила! Право слово…

Впрочем, перед ней была родная дочь, чья жизнь и без того сложилась горько и одиноко, посему старая госпожа не стала бранить ее слишком сурово.

Плачущая дама, захлебываясь слезами, простонала:

— Моя бедная девочка и без того обделена небесным благословением… А венценосный брат упрямо желает выдать ее за мальчишку из клана Фань, чья доля еще более несчастна! Что с ней станет? А если недуг Чэнь-эр так и не отступит?!

Этой слабой, упивающейся слезами женщиной была не кто иная, как предполагаемая теща Фань Сяня — незамужняя старшая принцесса!

Терпение вдовствующей императрицы лопнуло, и голос ее зазвенел от гнева:

— Корень хвори Чэнь-эр кроется в том, что ты, ее родная мать, за всю жизнь не сумела накопить для нее и крупицы добродетели! И после этого у тебя поворачивается язык попрекать других? Чем плох юноша из клана Фань? Едва зашла речь о том, чтобы свадьбой отвести беду от Чэнь-эр, Фань Цзянь без единого слова поперек забрал ребенка из далекого Даньчжоу! Мало того что мальчишка без официального статуса сам по себе достоин жалости, так еще и преданность Фань Цзяня нашему правящему дому не дает тебе права порочить его род!

Служанки давно покинули сад, а оставшиеся старые матушки стояли поодаль, вытянувшись в струну и потупив взор, словно вовсе оглохли.

Грудь вдовствующей императрицы тяжело вздымалась от гнева. Императрица тут же подошла ближе, бережно поглаживая свекровь по груди, чтобы успокоить дыхание. Старуха мягко отвела ее руку, и голос ее зазвучал чуть тише:

— К тому же Чэнь-эр все равно надобно выходить замуж. С ее положением, отдай ее хоть за сына знатнейшего сановника, хоть за прославленного полководца, еще неизвестно, сложится ли ее жизнь счастливо. А этот… как его там зовут?

Императрица поспешно подсказала:

— Фань Сянь.

— Вот именно, Фань Сянь! Ты ведь сама слышала: мальчик одарен редким талантом, и для Чэнь-эр это вовсе не унизительный брак, — старуха перевела дух и отрезала: — Да и государь уже дал свое высочайшее соизволение на этот брак. К чему теперь приходить ко мне и заводить этот безутешный плач?