Едва градоначальник столичного округа подал голос, как обе стороны — истец и ответчик — склонили головы перед помостом, подтверждая покорность суду. Судебный стряпчий Сун Шижэнь выступил вперед и обеими руками с подчеркнутой учтивостью передал свиток с жалобой. Мэй Чжили пробежал его глазами с нарочито важным, скучающим видом и велел передать бумагу Чжэн То, чтобы с обвинением ознакомился и Фань Сянь. Юноша вчитался в ровные столбцы иероглифов — написанное ни на йоту не расходилось с его ожиданиями. Чуть заметно кивнув, он вернул свиток.

Сун Шижэнь сухо сложил ладони в ритуальном приветствии и произнес с холодной, язвительной надменностью:

— Недостойный ученик недоумевает лишь об одном: почему этот благородный господин, Фань Сянь, предстал перед судейским помостом и держится столь вызывающе прямо? Ни поклона, ни коленопреклонения. С подобным пренебрежением к чинам и обычаям стоит ли удивляться тому, какое свирепое злодейство он учинил минувшей ночью?

Фань Сянь смерил стряпчего пытливым взором и с искренним любопытством поинтересовался:

— Разве в присутственном месте непременно падать на колени?

Годы, проведенные в Даньчжоу за книгами, сделали его глубоким знатоком свода «Законы государства Цин». Он прекрасно знал все тонкости устава, а вопрос задал с единственной целью — испытать спесь обвинителя.

— Разумеется! — нахмурился Сун Шижэнь, в упор глядя на наглеца. — Неужто ты дерзнешь попрать величие царствующего двора?

Сказать по правде, вступать в эту тяжбу стряпчему не хотелось вовсе. За спиной юнца высился клан Фань — сила неброская, но наводящая затаенный страх на каждого, кто понимал истинное устройство столичных весов. Однако отступать было некуда: Сун Шижэнь зашел по стезе служения министру чересчур далеко и теперь попросту не мог повернуть назад.

Фань Сянь лишь беззаботно усмехнулся:

— В таком случае отчего же господин Сун сам не преклонил колен?

Сун Шижэнь прищурился, силясь разгадать стоявшего перед ним юношу: глупец ли перед ним или ловкач, прикинувшийся кроткой овечкой, чтобы одолеть тигра.

— За мной числится ученая степень, — сухо отчеканил стряпчий, хлестко захлопнув веер. — Обладатели звания освобождены от земных поклонов перед судьей. Таков установленный порядок государства.

Фань Сянь повернулся к помосту и отвесил градоначальнику безупречный поклон:

— Ученик приветствует достопочтенного наставника. Дозволено ли ученику узнать, надлежит ли и ему падать ниц?

Услышав обращение «наставник», Сун Шижэнь мгновенно похолодел. Так величать сановника на суде вправе лишь тот, кто сдал экзамены и вступил на стезю государственного служения. Но ведь осведомители из резиденции министра досконально вызнали всю подноготную пришельца: этот выскочка отродясь не держал окружной экзамен, откуда же у него звание книжника первой степени?!

Стряпчий вскинул подбородок и с нажимом спросил:

— Осмелюсь спросить молодого господина Фаня: в каком же году вы изволили выдержать окружной экзамен?

— Позапрошлой весной, на испытаниях в управе Даньчжоу, — с обезоруживающей вежливостью отозвался Фань Сянь.

Оказалось, почтенный родитель Фань Цзянь еще до отъезда сына в столицу Цзинду распорядился уладить этот вопрос со всей чиновничьей предусмотрительностью, не посвящая юношу в подробности. Сам Фань Сянь узнал о собственном статусе книжника первой степени лишь сегодня утром, перед самым судом.

Вопрос о поклонах отпал сам собой. Началось разбирательство.

Речи сторон закружили вокруг сути дела, словно коршуны над добычей. Сидевший в кресле-каталке Го Баокунь упорно твердил, будто вчерашнюю расправу учинил не кто иной, как Фань Сянь с несколькими охранниками из резиденции рода Фань. Чжэн То парировал невозмутимо и твердо: юный господин всю ночь провел в стенах родного дома, о чем могут свидетельствовать многочисленные слуги в усадьбе.

Словесный поединок набирал силу, и за деревянной оградой управы столичного округа заволновалась праздная толпа. Простой люд в пересудах явно склонялся на сторону Фань Сяня. В глазах зевак этот утонченный, пригожий юноша со светлым, кротким взором никак не походил на безжалостного злодея. А вот сидевший в кресле господин Го — переломанный, перебинтованный и перекошенный от ярости — всем своим видом казался тем еще негодяем.

Мэй Чжили слушал неумолкающий шум с глухой тоской. Бесконечная перебранка вызывала у него лишь головную боль. Наконец он тяжело махнул широким рукавом, требуя тишины.

— Осмелюсь спросить господина градоначальника! — воспользовавшись заминкой, пошел на приступ Сун Шижэнь. В жалобе все изложено черным по белому, а градоначальник тянет время — уж не вздумал ли он выгораживать клан Фань? — Лиходей стоит прямо перед судом! Отчего же вы медлите и не велите взять его под стражу?!

Чжэн То тонко усмехнулся:

— Господин Сун чересчур скор на язык. Как значится в жалобе, на господина Го напали, натянув ему на голову мешок. Если ему еще до первого удара закрыли мешком голову, как мог он разглядеть лицо нападавшего? Да и как вообще можно утверждать, будто это дело рук господина Фаня?

— Он слышал голос нападавшего! — резко парировал Сун Шижэнь, с ядовитой ухмылкой уставившись на Фань Сяня. — Более того, господин Фань в тот миг сам открыто признал свою вину! Или теперь вы вздумали малодушно пятиться? Неужто взрослому мужу не хватает духу ответить за собственные поступки?

Фань Сянь прекрасно видел, что его берут на слабо, но лишь изобразил на лице невинное, кроткое недоумение — казалось, он искренне не постигает, за какие грехи на него возводят столь дикую напраслину.

Тут же вновь раздался голос Чжэн То, полный неприкрытой насмешки:

— По голосу? Я досконально изучил свод «Законы государства Цин», но еще ни разу не слышал, чтобы кого-то признавали виновным по одному лишь голосу!

Сун Шижэнь не стал терять хладнокровия и размеренно произнес:

— Если одного лишь голоса мало, прошу высокое собрание взглянуть на эти стихи.

С этими словами стряпчий извлек из широкого шелкового рукава исписанный лист и звучно, нараспев зачитал рифмованные строки.

Мэй Чжили, доселе скучавший, при первых же звуках стихов встрепенулся. В глазах его вспыхнул живой огонь:

— Превосходно! Какая сила, какая редкая стать! Чья же кисть сложила сие творение?

Лишь договорив, градоначальник вспомнил, где находится: это был не кабинет ценителя изящного и не поэтическое собрание, а судилище управы. Смущенно кашлянув в кулак, сановник велел подать лист на помост.

Он вчитался снова — и пришел в еще большее восхищение. Даже если отбросить высокий замысел, само мастерство отбора слов было редким по красоте.

— Кто сложил эти стихи? — с неподдельным интересом спросил Мэй Чжили. — И какое касательство они имеют к нашему делу?

Сун Шижэнь отвесил глубокий поклон:

— Сии стихи вчера сложил господин Фань Сянь на поэтическом собрании в резиденции уездного князя Цзина. А минувшей ночью, когда он преградил путь молодому господину Го и учинил над ним расправу, он выкрикивал именно эти строки, прямо заявляя, что сделает с потерпевшим то-то и то-то!

Мэй Чжили опешил. Он вновь перевел взгляд на Фань Сяня, чье лицо озаряла ясная улыбка. Поверить в то, что отпрыск рода Фань способен на столь возвышенные строки, было трудно, а осознать услышанное от стряпчего — еще тяжелее. Градоначальника охватила досада: «Хочешь поколотить человека — так колоти, мало ли драк в столице? Зачем при этом читать стихи?! Разве место побоища подходит для изящной словесности? Вот дурень, сам дал врагам зацепку!»

Мэй Чжили умудрялся годами сидеть в шатком кресле столичного градоначальника вовсе не благодаря неподкупной строгости, а благодаря редкому умению спускать всё на тормозах. Столица Цзинду кишела скрытыми силами и знатными вельможами; вздумай чиновник судить здесь строго по букве правды — долго бы не удержался. Еще при вступлении в должность старый евнух Го передал ему завет из четырех слов: «Умиротворяй и гаси распри». Мэй Чжили держался за этот наказ обеими руками и благополучно миновал не одну грозу.

И сегодня он намеревался держаться той же проверенной тропы: не выносить окончательного решения, предоставив двум знатным семьям договориться за кулисами. В крайнем случае дело всегда можно затянуть на несколько дней, а затем передать бумаги в судебную палату. Главное — ни в коем случае не превратить это запутанное дело в окончательный приговор под собственной печатью. Опасаясь худшего, он с тревогой взглянул на Фань Сяня и Чжэн То.

Чжэн То некогда служил секретарем-советником под началом Мэй Чжили и отлично понимал опасения бывшего покровителя. Он усмехнулся:

— Какая нелепость. На княжеском собрании было полно талантов, народу собралось много, а слухи в столице разлетаются мгновенно. Стихотворение господина Фаня поразило гостей, его тут же переписали многие присутствующие — так чему удивляться, если строки стали известны посторонним? Но куда важнее иное...

Чжэн То смерил Сун Шижэня холодным взглядом:

— Неужто господин Фань повредился рассудком? — с едкой усмешкой бросил он. — Сложить стихи днем, а ночью пойти избивать человека и во время драки декламировать эти самые строки?! Мало того что подобное зрелище просто смехотворно, так лишь глупец станет столь явно указывать на самого себя! Это очевидная уловка: некий враг господина Го, проведав о недавней размолвке молодых людей в башне «Над башней», нарочно отвел подозрения на господина Фаня.

Фань Сянь, скромно стоявший в стороне, при словах «лишь глупец» смущенно кашлянул.

Зато сидевший в кресле Го Баокунь не выдержал. Захлебываясь от ярости, он выкрикнул:

— Ложь! Изворотливая ложь! Этот незаконнорожденный уповает на силу клана Фань и ни во что не ставит государевы законы, оттого и бесчинствует без малейшего страха!

При слове «незаконнорожденный» лицо Чжэн То потемнело. В эту секунду он проникся искренним уважением к молодому господину: отправить наглеца в кресло калеки было весьма разумным поступком.

— Господин Го носит звание придворного составителя, — процедил секретарь-советник с ледяной сдержанностью. — Вам пристало следить за языком. Понятно, что сердце ваше кипит обидой, но изливать гнев на кого попало не подобает. Вы приближены к особе наследного принца — не роняйте достоинство двора непристойной бранью.

Эти слова били без промаха. С одной стороны, они осадили самого Го Баокуня, с другой — недвусмысленно напомнили судье и зевакам: если меряться весом при дворе, клан Фань никогда не сравнится с кланом Го, за чьим плечом нерушимой стеной стоит наследный принц. А посему россказни о беззащитной жертве рассыпались в прах. За оградой заволновался народ, и людской гул стал почти единодушным — вера в невиновность Фань Сяня окрепла еще больше.

Фань Сянь сохранял бесстрастие, но в душе воздал должное мастерству Чжэн То. Все детали, заготовленные минувшей ночью, советник пустил в ход без единой запинки.

Странно было другое: судебный стряпчий Сун Шижэнь вовсе не выказывал досады. Он вежливо склонился перед помостом:

— Господин градоначальник, раны господина Го тяжелы. Дозволено ли ему удалиться на покой?

Мэй Чжили с облегчением кивнул и велел стражникам увести пышущего злобой потерпевшего во внутренние помещения.

Лишь когда Го Баокунь скрылся с глаз, Сун Шижэнь обернулся к Фань Сяню и Чжэн То, отвесив им поклон. Взгляд стряпчего стал заметно оживленнее и увереннее — казалось, лишь теперь он вступал на настоящее поле брани.

— Стало быть, господин Фань наотрез отказывается признать нападение?

Чжэн То и Фань Сянь переглянулись и сдержанно улыбнулись. Улица Бычьих Загонов была темна, свидетелей нет, вещественных улик нет. К тому же слуги и стражники из резиденции рода Го сами признали в жалобе, что их усыпили дурманом еще до драки. Если теперь они заявят, будто разглядели нападавшего, им все равно никто не поверит.

Мэй Чжили вновь нахмурился, подозвал Сун Шижэня к помосту и негромко произнес:

— На сегодня довольно.

Однако стряпчий упрямо свел ладони в поклоне:

— Господин Го — дворцовый составитель высокого ранга! Его посмели избить прямо на столичной улице! Сколь тяжкое это дело, как можно закрыть его столь опрометчиво?

Мэй Чжили рассердился:

— Кто сказал «закрыть»?! Разбирательство отложено! Вы заявляете о нападении, так извольте представить неопровержимые улики!

Закон издревле гласил: к сановному сословию и обладателям ученых степеней допрос с пристрастием не применяется. Даже не будь Фань Сянь книжником первой степени, управа вряд ли осмелилась бы пытать отпрыска такого дома. А без пыток заставить его сознаться было попросту невозможно.

Сун Шижэнь вдруг круто развернулся к ответчикам:

— Вы утверждаете, будто молодой господин Фань всю прошлую ночь безвылазно пребывал в резиденции?

— Именно так, — твердо отозвался Чжэн То. — Все слуги в усадьбе могут подтвердить это.

Сун Шижэнь усмехнулся:

— Ввести свидетелей!

Мэй Чжили понял, что дело принимает новый оборот, и кивнул. Люди из резиденции рода Го ввели в зал пеструю вереницу свидетелей: торговца сладкими клецками, ночного сторожа с колотушкой, носильщика паланкина с перекрестка и даже подпольную блудницу — кого тут только не было.

Чжэн То едва заметно нахмурился, ощутив неладное.

Толпа за оградой с любопытством зашумела:

— Это еще зачем?..