Пристав прервал их слаженное юмористическое представление и с кислой миной проговорил:

— Господа, не след забегать вперед. В жалобной грамоте клана Го черным по белому писано: господин Фань затаил злобу именно из-за той давешней стычки, оттого и подстерег его среди ночи на улице, учинив жестокую расправу.

Госпожа Лю повернулась к Фань Сяню:

— И чем же все завершилось тогда, в харчевне?

— Сломал переносицу одному из его телохранителей, — сокрушенно вздохнул Фань Сянь, всем видом изображая запоздалое раскаяние.

— Сам-то цел остался?

— А что со мной станется? Все в зале видели: я не из тех, кто спускает обиды.

Госпожа Лю с укором покачала головой и вновь обратилась к стражникам:

— Вот изволите слышать? Злобу таит лишь тот, кто остался внакладе. Наш молодой господин вышел победителем по всем статьям — с какой стати ему еще и мстить исподтишка?

Служитель управы привык к стряпчим, годами выворачивающим закон наизнанку в пылу судебных тяжб, но чтобы обвиняемые затевали самозащиту еще до порога суда, прямо посреди собственной гостиной, — такого он отродясь не видывал. Пока стражник, опешив, хлопал глазами, госпожа Лю с невозмутимым изяществом шевельнула пальцами — и в его ладонь бесшумно опустился серебряный билет. Едва тот скользнул по нему взглядом, глаза его жадно блеснули.

Госпожа Лю мгновенно вернула себе холодное величие высокородной дамы и небрежно молвила:

— В управу мы непременно явимся. Охота взглянуть, какую комедию затеял клан Го. Но уж точно не сию минуту. Ступайте и передайте господину Мэю: как только молодой господин Го соизволит предстать перед судом, тогда и люди из рода Фань войдут в залу для очной ставки.

Один из младших стражей уже хотел было возмутиться — мол, не по чину это: пришли брать под стражу, а уходят с серебряным билетом в руках! — но старший вовремя пихнул его локтем, торопливо поклонился, буркнул согласие и поспешил вывести людей со двора резиденции рода Фань.

В резиденции рода Фань наконец воцарился покой. В гостиной среди цветов остались лишь госпожа Лю и Фань Сянь. Юноша смотрел на мачеху с мягкой улыбкой. В душе шевельнулась шальная мысль: «Будь эта женщина союзницей, а не скрытым врагом, цены бы ей не было». Сегодня он воочию оценил ее хватку и невольно проникся уважением. Пусть род Фань богат и могуществен, клан Го нанес внезапный удар, пока отца не было дома. Госпожа Лю же разрешила дело без малейшей суеты: не уступила в спеси ни на вершок, а главное — выиграла драгоценное время для ответа.

И действительно, сделав неспешный глоток чая из фарфоровой чаши, госпожа Лю бесстрастно осведомилась:

— К чему ты устроил это представление? Какова твоя цель?

Фань Сянь усмехнулся:

— Батюшка желал, чтобы мое имя как можно скорее загремело по всей столице Цзинду. Я поразмыслил и решил: слагать вирши да марать бумагу — скука смертная. А вот если схлестнуться на суде с семейством министра, слава разлетится в мгновение ока.

Разумеется, то была лишь шутка.

— Поколотил — так поколотил, но зачем было кричать о своем имени на каждом углу? Будто тебе мало бед на свою голову, — в голосе госпожи Лю проскользнула скрытая досада.

Фань Сянь с подчеркнутой учтивостью отозвался:

— Я всего лишь хотел отвести душу. А если побить кого-то и не дать понять, кто это сделал, то как отвести душу?

Госпожа Лю смерила его долгим взглядом. Перед ней стоял статный, пригожий юноша, превосходивший ее собственного непутевого сына во сто крат. Пусть на словах он казался безрассудным задирой, сквозь напускную дерзость проступали такая глубинная выдержка и холодный расчет, что сомневаться не приходилось: этот парень точно знает, что творит. Женщина не сдержала вздоха, ощутив невольный укол ревности и досады.

Фань Сянь не знал ее тайных дум и с искренним любопытством поинтересовался:

— Тетушка, отчего же вы вступились за меня?

Госпожа Лю медленно подняла голову; в уголках ее глаз уже залегли тонкие морщинки. Казалось, ее смутила столь прямая речь юноши, и после долгого молчания она негромко обронила:

— Хоть девичья моя фамилия Лю, но ныне я принадлежу клану Фань.

Фань Сянь пристально посмотрел ей в глаза. Он понимал: словам этой женщины нельзя ни безоглядно верить, ни вовсе сбрасывать их со счетов. Но что сказать в ответ, не нашелся.

В гостиной повисла тишина, столь глубокая, что слышно было бы, упади игла на пол.

— Градоначальник Мэй — ученик моего отца, — прикрыв веки, с явной усталостью проговорила госпожа Лю. — Я уже послала людей к отцу за письмом. Твой отец к этой минуте тоже наверняка обо всем извещен. Беды не случится, самое большее — отдадим несколько слитков серебра за побои. Пополудни управляющий поедет с тобой в управу столичного округа. Тэн Цзыцзин сопровождал тебя прошлой ночью, так что сегодня ему показываться на пороге суда незачем — ни к чему привлекать лишние взгляды.

Фань Сянь с любопытством смотрел на ее еще цветущее лицо и никак не мог взять в толк: отчего женщина с такой влиятельной родней, столь решительная и сметливая, согласилась войти в резиденцию его отца всего лишь на правах наложницы?

Миновал полдень. В резиденции рода Фань завершили все приготовления: где требовалось — задобрили, кого следовало — заблаговременно известили через доверенных лиц. Слуги выведали, что Го Баокуня уже доставили в суд на носилках. Лишь тогда госпожа Лю без суеты распорядилась подать экипаж, снарядила людей и, окружив Фань Сяня свитой, словно полководца-победителя, отправила его к управе.

Покачиваясь в карете, Фань Сянь ничуть не тревожился о предстоящем разбирательстве. Поколотил он Го Баокуня действительно ради душевного облегчения: кулаки чесались еще в тот миг, когда этот спесивец посмел бросить косой взгляд на Жожо, а оскорбления на поэтическом вечере в резиденции князя Цзина лишь укрепили его решимость. Конечно, учинить подобный переполох, едва прибыв в столицу Цзинду, было немалой дерзостью; пусть он и оставил пути к отступлению, легкая тревога за последствия все же шевелилась в груди.

Но ударить следовало. Кулаки — лишь средство, а средство должно приносить плоды. Нападая на Го Баокуня, Фань Сянь руководствовался тремя причинами.

Во-первых, он желал проверить, какой скрытой силой обладает его родитель среди чиновников Цзинду, чтобы понимать, как действовать дальше. Отец упорно увиливал от прямых разговоров, скрывая свое истинное влияние, а эта тяжба позволяла подтвердить сокровенную догадку, терзавшую юношу в глубине души.

Во-вторых, он намеревался запятнать собственную репутацию. Предстать перед судом — верный способ закрепить за собой славу неотесанного, вздорного гуляки и барчука. Именно этого Фань Сянь и добивался: ему требовалось тонко блюсти меру во взгляде императорского двора на его персону. По воле отца он блеснул поэтическим даром, но втайне мечтал ославить себя последним дурнем, чтобы во дворце сами расторгли навязанный брак. И все это — ради прекрасной девы с куриной ножкой!

Третья же причина была предельно проста: Го Баокунь на редкость заслуживал хорошей взбучки.

Подъехав к управе столичного округа, Фань Сянь оторопел. За алым деревянным частоколом перед воротами бурлило море возбужденных горожан. Пробиться сквозь эту галдящую толпу стоило немалых трудов — слуги с натугой расталкивали зевак, расчищая путь.

Ступив на холодные каменные плиты судебной залы, юноша огляделся. Позади судейского стола красовалась настенная роспись «Красное солнце встает над Восточным морем», а по сторонам зловеще высились ряды тяжелых палок для телесных наказаний. Фань Сянь мысленно присвистнул: обстановка точь-в-точь как в Высшем народном суде Пекина из его прошлой жизни — явился определенно не зря.

Обернувшись, он приметил, что столичный люд кипел восторгом куда пуще него самого. Толпа напирала, отчаянно вытягивая шеи в надежде урвать место получше; пара записных зевак и вовсе уселась верхом на красную ограду.

Рядом стоял приставленный госпожой Лю советник резиденции — Чжэн То. Много лет назад этот господин Чжэн снискал славу искусного знатока законов во всем краю Цзяннань; к тому же когда-то он служил советником у нынешнего градоначальника столичного округа, так что лучшей опоры для суда госпожа Лю и сыскать не могла.

Чжэн То усмехнулся в бороду:

— В столице народ бедовый, страха не знает. Поглядишь на иного оборванца — а он, быть может, дальняя родня какому-нибудь великому владетелю, так что ни перед кем шапки не ломает. А уж нынче... тяжба между сыном министра и отпрыском заместителя министра — редкостное зрелище. Такого никто в Цзинду не упустит.

«Вы что, блокбастер пришли смотреть?» — мысленно покачал головой Фань Сянь.

Чжэн То наклонился к его уху и негромко спросил:

— Молодой господин, в резиденции мы все обсудили, но спрошу в последний раз: ваших ли рук дело? Перед господином градоначальником мы, само собой, будем отпираться, но правду я знать обязан, чтобы вовремя повернуть речь.

Фань Сянь состроил самое невинное и благонравное лицо:

— Господин Чжэн, грех мне перед вами кривить душой. Клянусь, я и пальцем не трогал этого господина Го.

Глядя на честное, открытое лицо юноши, Чжэн То довольно рассмеялся и ободряюще похлопал его по плечу.

Наконец раздались грозные ритуальные возгласы стражи, о которых Фань Сянь столько слышал. Из внутренних покоев величавой поступью вышел градоначальник столичного округа Мэй Чжили и с властным достоинством опустился в широкое судейское кресло.

Вслед за ним из внутренних покоев выкатили кресло на колесах. Сидящая в нем фигура напоминала мумию. Следом, неторопливо помахивая бумажным веером, шел судебный стряпчий.

Фань Сянь при виде этой мумии едва сдержал едкую усмешку: неужто он приложил соперника с такой силой? Подумать только: резиденция министра не побрезговала столь жалкой уловкой, чтобы выдавить слезу сочувствия!

Спеленутым был, разумеется, злосчастный Го Баокунь, изрядно помятый в ночной потасовке. Все его тело ныло от тупой боли, а переносица непрестанно пульсировала — снадобья столичных лекарей почти не принесли облегчения.

Го Баокунь и ведать не ведал, что в завершающий удар кулаком Фань Сянь искусно вплел скрытую силу: истинная ци в теле Фань Сяня разительно отличалась от обычной — сокрушительная и свирепая, она не позволяла ранам затянуться быстро.

Завидев Фань Сяня, невозмутимо стоявшего посреди залы в добром здравии, Го Баокунь сверкнул из прорезей бинтов свирепым взором, готовый растерзать обидчика живьем.

Фань Сянь сделал вид, будто не заметил этой неприкрытой злобы, и обратил взор на обмахивающегося веером стряпчего. Вполголоса расспросив Чжэн То, он узнал, что перед ним не кто иной, как главный судебный стряпчий столицы Сун Шижэнь — известнейший крючкотвор и пройдоха. Совестью этот человек отродясь не страдал, продавая свой острый язык исключительно сановникам, за что в народе его прозвали «Златоустом для богатых».

Восседавший на возвышении градоначальник столичного округа Мэй Чжили ударил по столу судейским бруском.

Хлесткий звук отозвался чистым, резким щелчком, вмиг оборвав гул в зале и за оградой. Те зеваки, что повисли на частоколе, замерли, боясь проронить хоть слово — никто не желал упустить ни единого мгновения разворачиющегося действа.

— Кто предстал перед судом? — не торопясь спросил Мэй Чжили. Он уже получил весточки от обеих сторон и понимал суть дела, однако все эти формальности требовалось строго соблюсти по заведенному порядку, и он окинул собравшихся в зале исполненным чиновного величия взглядом: кем бы вы ни были за этими стенами, в управе столичного округа закон один — моя воля.