Фань Цзянь тяжело вздохнул. Он прекрасно понимал: юноша перед ним унаследовал нрав матери, и переубедить его было попросту невозможно. Во взгляде сановника промелькнула непривычная мягкость, граничащая с затаённой жалостью, и он тихо произнёс:

— За этим браком на самом деле стоят вовсе не наш клан Фань и уж тем более не резиденция канцлера. Тут переплелось слишком много скрытых пружин и тайных нитей, дело куда запутаннее, чем кажется со стороны. Раз уж тебе так не терпится повидать ту девушку лично — придумывай сам, как до неё добраться. Мне в это вмешиваться не с руки.

Фань Сянь чинно склонил голову:

— Коль скоро отец не против, о способе я позабочусь сам.

Однако обронённые родителем слова не давали ему покоя, и в душе шевельнулось сомнение:

— А если господин канцлер встанет на дыбы и наотрез откажется от этого брака? Что тогда?

Владетель Синань холодно усмехнулся:

— Я же сказал: за этой затеей стоит сила столь неодолимая, что его согласия никто и спрашивать не станет… Не забывай, юная госпожа Линь до сих пор не вписана в родовые книги клана Линь. Официально она — приёмная дочь его величества, признанная во дворце уездная княжна.

Стояла тёплая пора конца весны, но Фань Сяню показалось, будто его с макушки до пят окатили ушатом ледяной колодезной воды — мороз продрал до самых костей. Лишь теперь до него дошло: вопрос его женитьбы напрямую связан с тем, кому император в будущем доверит управление колоссальным промыслом и богатствами казны. Всё оказалось несравнимо сложнее обычного сватовства. Настоящий кукловод укрывался за высокими стенами и тяжёлыми портьерами императорского дворца.

Вот только кто именно? Вдовствующая императрица или сам государь?

— Почему же канцлер противится? — нахмурился Фань Сянь.

Владетель Синань отпил из пиалы и слегка поморщился — чай показался ему чересчур горьким. Проведя кончиком языка по зубам от терпкого налёта, он невнятно бросил:

— Я разве не объяснял в прошлый раз?

Фань Сянь тонко улыбнулся, сразу указав отцу на противоречие:

— В прошлый раз вы изволили сказать, будто канцлер боится гнева государя — мол, тот заподозрит тайный сговор между резиденцией канцлера и кланом Фань. Но если союз одобрен в самом дворце, чего ему теперь бояться?

Фань Цзянь на миг осёкся, смешавшись, но быстро взял себя в руки. С лёгким смешком он опустил чашу на столик:

— Что ж, скажу начистоту: на самом деле отдавать за тебя дочь не желает старшая принцесса.

Фань Сянь опешил. Ну и дела! Выходит, ни отец, ни мать невесты и слышать не хотят об этой свадьбе — так какого рожна он вообще лезет в эту кутерьму? Развернуться бы, плюнуть на всё да пойти свататься к той барышне в белом из знатного дома! Впрочем, мысль эта растаяла так же быстро, как и возникла: юноша прекрасно понимал, что, раз отец сумел склонить дворец к помолвке вопреки воле и канцлера, и старшей принцессы, клан Фань пустил в ход немало опасных скрытых рычагов.

«Эта девица Линь по происхождению от меня ничем не отличается: оба — незаконнорождённые побеги благородных древ, плоды тайных связей. К чему же строить из себя недосягаемых небожителей?» — усмехнулся про себя Фань Сянь, а вслух с любопытством спросил:

— А старшей принцессе-то чем я не угодил?

— Тут особый случай. Его величество души не чает в этой уездной княжне — любит её едва ли не пуще собственных законных дочерей, — степенно заговорил владетель Синань, аккуратно оглаживая ухоженную бородку длиной сантиметров в двенадцать, и по всему было видно, что настроение его заметно улучшилось. — Как-то раз во хмелю государь ненароком обмолвился: когда княжна пойдёт под венец, старшей принцессе придётся передать власть над делами и казной её будущему супругу — чтобы императорская кровь впредь не терпела нужды.

Фань Сянь понимающе развёл руками и вздохнул:

— Вот оно что. Выходит, старшая принцесса чересчур жадна до власти. Но почему же в своё время она попросту не вышла замуж за канцлера? Жила бы в своё удовольствие, нянчила внуков — куда как спокойнее.

Владетель Синань холодно усмехнулся:

— Любовь — коварная штука, всему виной оковы былых страстей. Согласись принцесса пойти тогда под венец с Линь Жофу, он, конечно, обрёл бы пышный почёт, но лишился бы права вершить дела государства. Где бы он тогда применил талант? Разве смог бы он стать первым среди всех чиновников Поднебесной, купаясь в лучах нынешней славы?

Фань Сянь нахмурился, вспоминая законы: мужьям принцесс и впрямь был заказан путь на высшие государственные посты, им полагались лишь пустые титулы.

— Если ты женишься на барышне Линь, — продолжал владетель Синань, заметив тень на челе сына и решив, что тот печётся о собственном возвышении, — пусть даже её титул княжны признан лишь на словах и не внесён в реестр императорского рода, твоей чиновничьей карьере это тоже может изрядно помешать.

Фань Сянь поднялся и легко улыбнулся:

— Поживём — увидим.

— И то верно. В следующем году — великие столичные испытания, так что со дня на день садись за свитки и трактаты, освежи знания.

«Неужто мне взаправду придётся толкаться локтями на государственных экзаменах, отбирая кусок хлеба у сотен книжных червей вроде незабвенного Фань Цзиня?» — с кривой усмешкой подумал Фань Сянь, но смолчал.

Затем владетель Синань сообщил, что завтра в резиденции уездного князя Цзина состоится ежемесячное собрание стихотворцев, к которому Фань Сяню надлежит подготовиться со всем усердием.

Необходимость слагать стихи пугала юношу куда меньше зубрёжки казённых сочинений, но при мысли о том, что ему снова придётся выдавать шедевры великих поэтов за каракули безвестных торговцев солью — стариков Синя, Су, Ли да Ду, — у Фань Сяня заранее разболелась голова.

Фань Цзянь посмотрел на сына с мягкой улыбкой:

— Я знаю, что поэтический дар у тебя незаурядный. В иных кругах незачем прятать остриё клинка в ножны. Пусть во дворце кое-кто и поддерживает этот брак, но если ты завоюешь добрую славу среди столичных книжников, старшей принцессе будет куда проще смириться с неизбежным.

Фань Сянь с горькой усмешкой покорно кивнул. Теперь стало ясно как день: старый лис без зазрения совести перечитывал каждое его письмо к сестре. Разумеется, и сочинение книги «Сон в красном тереме» от него не укрылось. Но то, с каким непоколебимым терпением отец хранил молчание до сих пор, невольно вызывало уважение к его искушённой, выдержанной натуре.

В эту эпоху не знали воскресений, и никакой Господь не явился бы зарубить тебя ножом за работу. По той же причине здесь не знали ни понедельников, ни пятниц: не существовало чёткого деления на будни и выходные, и дни сменяли друг друга сплошной чередой.

Купеческие лавки в столице Цзинду распахивали двери на рассвете, в министерствах изо дня в день вершили дела, а поговаривали, будто сам император ни на одни сутки не прерывал рассмотрения докладов со всех концов страны. Однако для отпрысков знатных родов и влиятельных кланов, которыми кишела столица, оставалось лишь одно постоянное занятие — праздность.

Шестнадцать лет назад отгремела великая война. Северная Вэй раскололась на куски, ослабла и так и не смогла оправиться от сокрушительного удара. Кочевники рассеялись и бежали далеко в Западные земли, и лишь табуны степных скакунов теперь мирно щипали траву у подножия гор Иньшань. Стоило государю отдать приказ — и первый принц повёл стотысячную армию к дальним западным рубежам расширять пределы империи; для правящего дома даже столь грозный поход казался лишь упоительной военной забавой.

Воинский дух в государстве Цин всегда стоял высоко, но когда государь пресытился походами, его внезапно потянуло к изящной словесности. А коли верхи питают к чему-то слабость, низы подражают им с утроенным рвением. Золотая молодёжь столицы службой себя не утруждала, вести полки на поле брани им никто бы не позволил, зато праздность можно было облечь в изысканную форму: толковать каноны, декламировать древние оды и слагать собственные вирши, отделяя себя от уличных торговцев и простонародья. И потому ныне в столице Цзинду гремели вовсе не поединки мастеров боевых искусств, а поэтические состязания.