Поэтические собрания в резиденции уездного князя Цзина и при дворе наследного принца по праву считались в столице Цзинду двумя самыми оживленными съездами благородного общества: устраивали их раз в месяц, невзирая на дождь и ненастье, и сколько же безродных книжников да нищих поэтов из кожи вон лезли, силясь туда пробиться! Каждый лелеял надежду единой строкой, искусным стихом прогреметь на всю Поднебесную и обрести заветную ступень к чиновничьей службе.

О страсти наследного принца к изящной словесности знали повсюду. Уездный же князь Цзин, пусть и доводился государю родным братом, издавна держался в стороне от государственных дел, предпочитая праздную и беззаботную роскошь. Громкой властью он не обладал, а потому расчетливые искатели чинов куда охотнее стремились под сень покоев наследника престола.

И все же заслужить хотя бы скупую похвалу от наследника князя Цзина тоже сулило немалую славу. А потому в дни поэтических встреч к княжеской резиденции, что раскинулась неподалеку от врат Шисинь, неизменно стекались толпы гостей. Одни прибывали в закрытых паланкинах, иные — в богатых экипажах, а кое-кто шагал пешком. Но старый дворецкий у входа привечал всех одинаково: придирчиво сверял гостевые свитки и с неизменной учтивостью приглашал внутрь.

Фань Сянь сидел в паланкине сам не свой: лицо его то зеленело, то бледнело. Пальцы поминутно взлетали ко рту: он с трудом сдерживал мучительные позывы дурноты.

Рассудив, что на поэтическое собрание — действо благочинное и утонченное — приличествует явиться скромно, он уговорил сестру взять легкие паланкины под лазурными занавесями. Но вот незадача: юноша, годами живший на побережье Даньчжоу, легко сносил морскую качку, а в паланкине его укачало не на шутку. Едва сдерживая тошноту, он приподнял боковую шторку и безжизненным голосом окликнул Тэн Цзыцзина:

— Далеко еще?..

Тэн Цзыцзин, с трудом сдерживая усмешку, отозвался:

— Минуем перекресток — и на месте.

Фань Сянь лишь глухо простонал и откинулся. Соединив подушечки большого и безымянного пальцев наподобие раскрывающегося бутона орхидеи, Фань Сянь пустил по меридианам тонкую струю истинной ци; чистый поток омыл внутренности, унимая дурноту, но справиться с укачиванием в паланкине так и не помог.

На сердце и без того было неспокойно, а телесная немощь лишь сильнее сгущала тучи, отчего брови его сошлись на переносице в тугой узел. За дни, проведенные в резиденции рода Фань, он ясно понял: достопочтенный родитель разительно отличался от того образа, что рисовался в мыслях. Слишком многое оставалось без ответа. С чего бы отцу так носиться с ним, внебрачным сыном? Неужто лишь в память о покойной матери, перенося былую любовь на дитя?

Фань Сянь скосил взгляд сквозь тонкую лазурную ткань полога на смутный силуэт всадника. Тэн Цзыцзин, хоть и выказывал нынче преданность молодому господину, все же оставался человеком отца, и полагаться на него без оглядки не следовало. Юноша тихо вздохнул: ему кровь из носу требовалось обзавестись собственными, надежными людьми. Дядюшка У Чжу бродил где-то тенью бесплотного призрака, и помыкать им было немыслимо.

Фань Сяню до боли хотелось узнать, чем занималась его мать в столице Цзинду в былые годы, как сошлась с отцом и как... покинула этот бренный мир. И двигало им не простое сыновнее благоговение или праздное любопытство: он твердо верил, что, лишь постигнув былое, сможет удержать в руках собственное настоящее и грядущее.

Тем временем в глубине княжеских владений, у резных садовых ворот, несколько молодых книжников с благоговением и растерянностью рассыпались в поклонах перед благородным юношей. Им и в голову не могло прийти, что на сегодняшнем празднестве сам наследник уездного князя Цзина снизойдет до того, чтобы встречать гостей у самого входа.

На аллее показались два паланкина с лазурными занавесями, мерно плывущие по улице. Наследник князя с едва заметным нетерпением небрежно сложил руки в ответном приветствии перед бесконечно кланяющимися гостями и поспешил навстречу процессии. Лишь тогда ученые мужи поняли, как глупо обманулись насчет оказанной им чести; однако, не подав виду, они натянули исполненные достоинства улыбки, изящно поклонились и под началом дворецкого удалились в глубь сада.

Слуги у ворот тоже терялись в догадках: что же за знатная особа пожаловала, раз сам наследник князя вышел на порог?

Когда же из первого паланкина ступила на землю дева в охристо-желтом шелковом наряде и струящейся узорчатой юбке, слуги смекнули: прибыла старшая барышня дома Фань! Если оставить в стороне давние узы дружбы меж двумя благородными домами, одной лишь девичьей близости между уездной княжной Жоуцзя и барышней Фань было довольно — подруги были не разлей вода. Благородной девице не пристало одной показываться на людях, так что выход наследника к воротам был более чем оправдан долгом учтивости.

— Сестрица Жожо, — приветствовал ее Ли Хунчэн.

В столичных пересудах имя наследника неизменно связывали со злачными заведениями и кварталами утех, однако перед барышней Фань он держался подчеркнуто чинно: взгляд потуплен, стан прям, само воплощение благовоспитанности.

Фань Жожо слегка присела в изящном поклоне, справилась о здравии хозяина и с мягкой улыбкой поинтересовалась:

— Какую тему для стихов приготовила нам сегодня Жоуцзя?

Ли Хунчэн шутливо откликнулся парой фраз, но взгляд его то и дело обращался ко второму паланкину: времени утекло порядочно, отчего же благородный гость медлит? Один из расторопных слуг уже подскочил и с глубоким поклоном откинул полог... Внутри было пусто. Слуги опешили: это еще что за фокусы?

Фань Жожо прикрыла рот рукавом, пряча смешок:

— Брат отстал по дороге.

Едва она договорила, как взорам присутствующих предстал запыхавшийся юноша лет шестнадцати-семнадцати, спешивший к воротам в сопровождении слуги. Легкий халат бледно-каштанового шелка был небрежно расстегнут у ворота — вид, казалось бы, чересчур вольный и легкомысленный для высшего света, однако чистое, свежее и обаятельное лицо столь гармонировало с этой небрежностью, что невольно думалось: именно так, без чванства и чопорности, ему и пристало выглядеть.

— Прошу прощения, великодушно простите! — Фань Сянь смущенно сложил руки в приветствии. — Укачало меня в паланкине до смерти, пришлось топать на своих двоих, а жара стоит немилосердная... Заглянул перед воротами пропустить чашу кислого взвара, вот и замешкался. Опоздал, каюсь!

— Ничуть не опоздал! Ничуть! — Ли Хунчэн, завидев юношу, с которым уже довелось мельком свести знакомство, искренне просиял и раскатисто рассмеялся: — Главное, что брат Фань все же добрался до нас!

Фань Сянь подметил, что к прежнему обращению прибавилось родовое имя. Не поняв до конца, какая мысль крылась за этой переменой тона, он лишь на миг замялся, а затем расплылся в учтивой, беззаботной улыбке:

— Возле княжеской резиденции даже кислый взвар получше, чем в других местах, вот и решил заглянуть к вам.

Ли Хунчэн усмехнулся. Столь легкий, уклончивый ответ гостя позабавил его еще больше. Широким жестом пригласив брата с сестрой следовать за собой, он повел их в сад.

Еще в Даньчжоу Фань Сянь знал, что сестрица превосходно слагает стихи — хотя, на его придирчивый вкус, в них было слишком много девичьей грусти по увядающей весне и тоскливой осени, да и рамки канона жали. И все же в эту эпоху рождались подлинные поэтические жемчужины; завсегдатаи подобных сборищ в большинстве своем глубоким даром не блистали, благодаря чему Фань Жожо и снискала себе добрую славу среди знатоков.

Ему не терпелось поглядеть, как покажет себя сестра, а пуще того хотелось взглянуть на уездную княжну Жоуцзя — ту самую виновницу утечки списков книги «Сон в красном тереме», из-за которой бесстыжие книготорговцы озолотились до неприличия. Какова же она собой?

Однако миновав извилистые крытые галереи и журчащие протоки сада, Фань Сянь лишь тогда понял, что даже в этом внешне раскрепощенном государстве обычаи блюлись строго. Мужчины и женщины сидели порознь. Благородные дамы расположились в беседке на противоположном берегу озера, отгороженные целой стеной тончайших полотнищ белого шелка, что плавно колыхались от дыхания ветра.

Фань Сянь с легким разочарованием побрел за наследником к мужской беседке; глядя на танцующий над гладью пруда белый шелк, он невольно вспомнил любимого актера Чжоу Синсина из прошлой жизни и протяжно вздохнул в глубине души:

«Словно первая любовь...»