Фань Сычжэ тем временем продолжал вещать с непомерной гордостью:

— Это пока сущие гроши! Вот снимем первые сливки, а ты, брат, набросай еще глав семьдесят-восемьдесят. Их уже нельзя пускать в широкую продажу на каждом углу: выверим до единого знака, выпустим подарочное издание на лучшей бумаге и устроим закрытый торг для тех, кто готов выложить больше всех! Кто жаждет первым узнать развязку, кто умирает от любопытства, пошла ли девица До за второго молодого господина Бао, — пусть раскошеливается и послушно выкладывает звонкое серебро!

Фань Сянь с легким раздражением крутанул его за ухо и шутливо выругался:

— Какая еще к чертям девица До со вторым молодым господином Бао, пустомеля! Ты же сам книгу в глаза не видел, а уже собрался на ней наживаться!

— Ну чего ты сразу? — обиженно заканючил Фань Сычжэ. — Ту книгу, что ты вчера на улице купил, я по возвращении в резиденцию у сестрицы выпросил полистать... Да только прочел пару десятков иероглифов — тоска смертная обуяла, ну меня в сон и сморило.

Юный господин из резиденции рода Фань, всей душой прикипевший к звону монет и думавший лишь о наживе, искренне недоумевал: с чего бы это столичным барышням и почтенным дамам в Цзинду сходить с ума по столь пресной и занудной писанине?

— Ладно, не стану с тобой спорить, — развел руками Фань Сянь. — Только хлопот с этим делом невпроворот. Ты ведь еще сущий малец, тебе учиться положено, книги мудрецов штудировать. Откуда взять время на всю эту суету? Подожди пару лет, там и поглядим.

— Пару лет?! Да тогда уже вся похлебка остынет! — взвизгнул Фань Сычжэ от возмущения.

— А как иначе? Ты всё же отпрыск рода Фань. Если начнешь открыто крутить торговлю на людях, как утаишь это от тетушки Лю и отца? Смотри, шкуру с тебя спустят!

Фань Сычжэ мученически скривился:

— Вот именно... Потому я и надумал одолжить толкового приказчика в торговом доме Цинъюй, а сам останусь в тени, за кулисами.

Фань Сянь даже опешил. Этот избалованный, вздорный мальчишка в торговом ремесле обладал прямо-таки врожденным чутьем: сам додумался привлечь наемного управляющего! Пораженный его деловой сметкой, Фань Сянь в сумятице мыслей невольно пропустил мимо ушей само название — торговый дом Цинъюй.

Видя, что мелкий упрямец твердо стоит на своем, он лишь тяжело вздохнул. Достав из-за пазухи серебряные билеты, скопленные за долгие годы — к которым прибавились и те, что преподнесла ему сестра, — Фань Сянь протянул пачку брату. При этом строго наказал не пороть горячку, а сперва посоветоваться с приживальщиками и советниками в резиденции рода Фань: негоже кормить эту ораву нахлебников даром, пусть отрабатывают свой хлеб.

Фань Сычжэ, расплывшись в довольной улыбке, с упоением пересчитал серебряные билеты. Оказалось, старший братец весьма небеден! Если сложить это с его собственными заначками, то на первый оборот капитала денег должно было хватить с лихвой.

Фань Сянь не стал больше докучать наставлениями, лишь с осторожностью напомнил:

— Заводить дружбу с верхами и давить простых книготорговцев — для таких замашек одного отцовского имени мало. Придется и чужие карманы умасливать, сунуть кусок в пасть.

— О чем ты говоришь, брат? — осклабился Фань Сычжэ с волчьим азартом. — Подмазать кого надо — дело святое! А уж когда ты выбьешься в большие чины, мы заставим их выплюнуть всё до последней монеты.

Фань Сянь едва не споткнулся от таких речей и поспешил выскользнуть за дверь. Прежде ему казалось, будто серебряные билеты хранят в себе тонкий, почти благородный аромат достатка, но сегодня он ощутил, сколь удушлив и едок настоящий смрад медной корысти.

Солнце поднялось в самый зенит, и зной обрушился на столицу с неистовой силой. Деревья по обе стороны тракта совсем поникли, бессильно свесив пыльную листву, не способную даровать несчастным путникам ни капли спасительной тени.

Фань Сянь сидел у придорожной лавки и маленькими глотками тянул из пиалы холодный сливовый взвар. Он прекрасно знал: залпом жажду не утолишь, только нутро застудишь. В ветвях над головой надрывно стрекотали цикады, наводя на недоуменные мысли: какая нынче пора на дворе? Весна еще и кончиться не успела, а лето уже бесцеремонно вломилось.

Вдали под палящими лучами высился храм государства Цин: полуденное пекло начисто выжгло из него былую отрешенность, обнажив суровое величие, а черные скаты карнизов слепили глаза священным блеском.

Сегодня возле храма было куда оживленнее, чем накануне: в ворота то и дело входили и выходили горожане, пришедшие вознести молитвы и испросить благословения. Фань Сянь втайне дивился: отчего же вчера здесь царило столь мертвое безлюдье? Ему и невдомек было, что высокородная особа накануне изволила улучить полдня для тайного отдыха, и улицы вокруг заблаговременно перекрыла стража. А то, что сам Фань Сянь сумел беспрепятственно дойти до самых дверей и даже обменяться ударом с непревзойденным бойцом, произошло лишь по чьему-то молчаливому попустительству.

У Чжу и впрямь бесконечно потакал ему: спускал с рук и хмельные шалости, и любые безрассудные выходки. Захотелось юноше поглазеть на храм — У Чжу ради столь пустяковой прихоти не колеблясь вырубил целый отряд отборных стражей.

Сам же Фань Сянь не ведал, в какую чудовищную бурю едва не угодил. Он благодушно сидел на длинной лавке, закинув ногу на ногу, неспешно потягивал кислый сливовый взвар и терпеливо дожидался ту прекрасную девушку.

В одной из построек неподалеку от храма государства Цин царил сумрак: солнечные лучи не могли пробиться сквозь плотные ставни, отчего в комнате было прохладно и сыро. Гун Дянь неподвижно сидел на стуле, усмиряя внутреннее дыхание и доводя циркуляцию истинной ци до безупречной остроты.

Отстояв ночную стражу, на рассвете он не стал возвращаться на покой, а вновь явился сюда. Сколько ни размышлял, образ вчерашнего юноши не давал покоя: слишком странным казалось его появление. Какая связь существовала между этим дерзким юнцом и тем, что его подчиненных в одно мгновение свалил неизвестный, обладавший мощью уровня мастера?

Чутье подсказывало Гун Дяню, что юноша сегодня непременно вернется. А быть может, объявится и тот неведомый запредельный боец.

То было чутье опытного воина: пусть оно не давало полной уверенности, но ставка стоила риска. Вот только проклятый евнух Хун наотрез отказался верить его догадкам, упрямо затеяв внутреннее дознание среди стражи, поэтому Гун Дяню пришлось действовать в одиночку.

Он замер в тишине комнаты, сквозь узкую щель в ставнях холодно и неотрывно наблюдая за воротами храма государства Цин.

Снаружи Фань Сянь наконец устал от полуденного пекла. Допив остатки взвара, он расстегнул пару пуговиц на вороте и, едва не высунув язык от духоты, неторопливо зашагал к святилищу.

Шаги Фань Сяня звучали всё ближе к воротам.

Гун Дянь внутри уловил шорох шагов, и его брови едва заметно дрогнули.

Под палящим солнцем плиты под ногами Фань Сяня обжигали даже сквозь подошвы; ему, похоже, не понравилось это ощущение, и он отдернул ногу.

Не выказав ни тени тревоги, он спокойно застегнул пуговицы на груди, неспешно развернулся и подошел к лотку со сливовым взваром. Попросив еще одну пиалу, он размеренно осушил ее, а затем вальяжной, ленивой походкой направился прочь от храма. Лишь поднявшись в карету, ожидавшую на углу улицы, он шумно перевел дух и скомандовал:

— В резиденцию! Живо!

Тэн Цзыцзин с любопытством покосился на него, заметив, что лицо молодого господина оставалось абсолютно непроницаемым.

Фань Сянь опустился на сиденье, приподнял занавеску на заднем окне и нахмурился, глядя на удаляющийся силуэт святилища. Он не понимал, почему дядя У Чжу передал ему по каналу ци требование: «Немедленно уходи», — и уж тем более не ведал, кто именно подстерегал его в засаде.

Лицо Гун Дяня посуровело. Услышав, что шаги удаляются в обратную сторону, он блеснул глазами и уже приготовился подняться на ноги, как вдруг спину обдало мертвенным сквозняком, а к шее прикоснулся могильный холод.

На исходе весны духота стояла почище макушки лета, однако по виску Гун Дяня медленно сползла капля ледяного пота.

Его руки спокойно лежали на коленях, ногти были аккуратно подстрижены, а простой с виду, но бритвенно-острый клинок покоился всего в десятке сантиметров от пальцев. Однако он не смел выхватить оружие, зная, что стоящий за спиной — сильнее и быстрее его.