Лишь услышав эти слова, Фань Жожо опомнилась: весь их разговор с братом от первого до последнего слова подслушал младший. Продай этот малец все клану Лю — и у Фань Сяня не оберешься бед; холодная отстраненность на девичьем лице тут же сменилась затаенной тревогой, и она украдкой бросила на старшего брата обеспокоенный взгляд.

Взгляд же Фань Сычжэ тем временем успел проделать путь от глубочайшего потрясения к робкому, невольному почтению.

— Что такое? — усмехнулся Фань Сянь, одарив мальчишку странным, лукавым прищуром.

Фань Сычжэ наконец не выдержал этого взгляда — с виду исполненного безграничной теплоты и мягкости, но в самой глубине веющего могильным, леденящим холодом. Мальчишка поежился и с дрожью в голосе выдавил:

— Я... я просто не ожидал, что эту книгу написал ты.

Фань Сянь слегка опешил и неподдельно подивился:

— Неужто читал?

В памяти из прошлой жизни прочно засело: если человек в двенадцать лет зачитывается книгой «Сон в красном тереме», да еще и взахлеб, то, повзрослев, он почти наверняка превратится либо в экзальтированного рифмоплета, либо в бессовестного хлыща, дурящего головы романтичным барышням.

— Не-а, — поспешно мотнул головой Фань Сычжэ. — Так, полистал немного... Скучища смертная.

Бросив это, он почувствовал, будто вернул себе крупицу уязвленного достоинства, и даже задрал круглый подбородок чуть выше.

— Но вот наставник читал... — Мальчик замялся, но все же предпочел сказать чистую правду: — Учитель нахваливал без умолку. Сказал, что в слоге автора сквозит дивная, дерзкая мощь, а в груди клокочет неукротимая скорбь.

Похвала была высочайшей пробы, однако Фань Сянь даже бровью не повел от смущения. Он лишь мягко улыбнулся:

— Стало быть, теперь ты преисполнился ко мне почтения?

— Я преисполнился почтения к наставнику, — поразмыслив, парировал Фань Сычжэ. — А наставник без ума от твоей книги.

Внезапно в глазах мальчишки вспыхнул алчный, почти хищный блеск, и он с нескрываемой завистью протянул:

— К тому же сам я хоть и не читаю, но прекрасно знаю: на базарах эти списки продают по частям! За каждый свиток дают по восемь лянов серебра!

Он глубокомысленно покивал, и во взгляде, устремленном на Фань Сяня, теперь проступило восхищение, словно перед сошедшим на землю божеством богатства:

— Начеркать кистью пару сотен знаков и загрести столько серебра... Вот это силища! Кажется, теперь я понимаю, с чего это сестрица так перед тобой благоговеет.

— Я на этом не заработал ни единого медяка, — небрежно обронил Фань Сянь, хотя про себя подивился столь странному обороту.

Уважение единокровного братца возросло вовсе не из-за глубоких стихов или тонкости мысли, а исключительно оттого, что писанина приносила звонкую монету и баснословный барыш! Впрочем, если пораскинуть умом, удивляться не приходилось: их отец, владетель Синань, был, по сути, личным казначеем императора государства Цин. Видать, кровь брала свое — оттого этот щегол с пеленок и питал неистовую, засевшую в самых костях страсть к серебру.

Фань Сычжэ возбужденно потер пухлые ладони и с горящими глазами зашептал:

— Но ведь только ты способен это писать! Если однажды надумаешь пустить дело в оборот и сколотить состояние, старший брат, я готов войти в долю!

Фань Сянь тихо вздохнул. Перед ним сидел, в сущности, наивный ребенок. Жаль только, что между ними стояли неизбежное столкновение интересов и вопрос семейного главенства. И хотя сам Фань Сянь ни в малейшей степени не посягал на достояние клана Фань, клан Лю уже намертво вбил себе в голову обратное.

Вдруг в сердце шевельнулась мысль, и он решил прощупать почву. В конце концов, в их жилах текла одна кровь, и, если удастся избежать вражды между братьями и предотвратить печальный исход, будет только к лучшему.

— Ты так и не ответил, зачем увязался за мной, — поинтересовался Фань Сянь, решив поддержать праздный разговор. — Или уроки сегодня отменили? Разве тебе не положено прилежно учиться?

Фань Сычжэ был хоть и мал годами, но далеко не глуп. Сообразив, что его прежние речи пришлись старшему по вкусу, он натянул на круглое лицо невинную, умильную улыбку и с легкой дрожью в голосе залепетал:

— Так ведь... матушка велела... Сказала, брат — человек способный, вот и наказала мне держаться подле тебя, играть вместе, дабы перенять хоть каплю твоей учености. Полезно ведь!

Фань Сянь внутренне усмехнулся. «Прикидываться невинным агнцем? Да во всем поднебесном мире никто не владеет этой повадкой лучше меня!» Корчить пай-мальчика перед основателем этой науки — все равно что корчить скромника перед вратами Лу Баня да толковать «Лунь юй» у врат Конфуция.

Впрочем, было предельно ясно: приставить мальчишку велел клан Лю. Но с чего бы ему выказывать столь явное расположение? Даже если там прознали, что отец не считает бастарда простой пешкой, столь грубая и поспешная лесть выглядела бессмыслицей.

Тем временем слуги подали кушанья. Палочки в руках Фань Сяня замелькали с быстротой ветра: острие с безупречной меткостью выхватывало лакомые куски из каждого блюда и отправляло в рот. Он ничуть не смущался остолбенелых взглядов брата и сестры, смотревших на него разинув рот.

Облизнув губы и распробовав изысканные яства, Фань Сянь удовлетворенно кивнул:

— А ведь в столице Цзинду и впрямь готовят отменно.

Фань Жожо отличалась благородной сдержанностью: скромно отведав пару кусочков, она отложила палочки и, полуобернувшись, погрузилась в чтение лежащей перед ней книги «Сон в красном тереме». За столом яростно работали челюстями лишь двое. Фань Сычжэ уплетал за обе щеки и с каждой минутой мрачнел все сильнее, досадуя про себя: «Этот хлыщ куда тоньше меня, так почему же он метет втрое больше и вдвое быстрее молодого господина?!»

Тем временем брови Фань Жожо сдвигались к переносице все плотнее. Печатное издание от уличных торговцев мало чем отличалось от рукописи в ее покоях, однако на самый первый лист книготорговцы умышленно вынесли отрывок про распутную девицу До! Случись жителям столицы Цзинду прочесть это — и всякий сочтет «Сон в красном тереме» блудным, непотребным чтивом.

Заметив перемену в ее лице, Фань Сянь сразу понял причину девичьего гнева. Он с улыбкой опустил палочки на край рыбного блюда:

— Это всего лишь маркетинговый ход. Стоит ли из-за такой чепухи сердиться?

Голоса брата и сестры зазвучали громче, заполняя покой. Фань Жожо смутно догадалась, что может значить «маркетинговый ход», а вот Фань Сычжэ слушал в полном недоумении.

— Взять, к примеру, книгу, — продолжал Фань Сянь, сделав глоток чая. — Прежде чем раскошелиться, покупатель непременно захочет перелистать пару страниц: о чем, мол, речь? Стало быть, предисловия, зачины и прологи обязаны быть предельно броскими. Вовсе не обязательно пересказывать весь сюжет — главное, разжечь в читателе неуемное любопытство. Сестрица, ты негодуешь оттого, что бессовестный книготорговец выставил сцену с девицей До на самый лоб книги. Этот кусок никак не отражает истинный дух повествования, а у простого люда рождает ложное впечатление, будто перед ним — низкопробная скабрезная повесть о сладострастии и альковных утехах, верно ведь?

Фань Жожо широко раскрыла ясные глаза и кивнула. Столь изумительный слог, от каждого знака которого во рту остается тончайший аромат, посмели продавать словно базарную грязь — разве можно оставаться равнодушной?

— И все же книготорговцы не могли поступить иначе, — рассмеялся Фань Сянь, глядя на ее серьезное личико. — А будь моя воля, я бы провернул дело куда бесстыднее! В этом томе десять глав? Значит, прямо на обложку следовало выставить все десять названий, а под каждым приписать по паре самых дразнящих строк! Да так, чтобы у читателей в груди все зудело от нетерпения, пока они не раскошелятся, не утащат книгу домой и не вчитаются до дыр.

— И что же ты написал бы? — с любопытством спросила сестра.

— Да хоть бы про ту же девицу До.

— А к этой главе что бы ты приписал? — Фань Жожо уже смекнула, куда клонит брат, и с лукавой улыбкой указала пальчиком на разворот текста.

То была двадцать третья глава, озаглавленная так: «В пьесе „Западный флигель“ прелестные строки скрывают шутливые речи; в пьесе „Пионовая беседка“ страстная песнь тревожит нежное сердце». Речь там шла о событиях перед погребением опавших лепестков, и найти там хоть что-то, способное вогнать в краску, казалось невозможным.

Фань Сянь весело осклабился:

— Раз уж в заглавии значится «страстная песнь», дело плевое. Я бы взял отрывок: «В саду том обитали девицы юные, пребывавшие в поре невинного неведения; сидели ли, лежали ль — не ведали стыда, смеялись без утайки и невдомек им было, какая смута терзает Баоюя. Тот же томился сердцем, бродил снаружи, предаваясь праздности и безумствам... покуда не предстало пред ним опадание лепестков, алое половодье». А затем слова «не ведали стыда», «смеялись без утайки», «предаваясь безумствам», «в забытьи» и «алое половодье» выделил бы жирной киноварью!

Фань Жожо мысленно перебрала эти строки и поняла: ведь и правда! Слова в тексте были невинными, но выдерни их из череды страниц, собери воедино под заглавием со страстной песнью — и воображение досужего читателя само дорисует самые греховные картины.

Щеки ее слегка заалели, и она смущенно прошептала:

— Выходит, брат только и знает, что выдумывать всякие непотребства...

А вот сидевший рядом Фань Сычжэ слушал с открытым ртом. Глаза его сияли неприкрытым восторгом, и он с чувством вскинул большой палец:

— Старший брат! Ну ты и голова, настоящий талантище!

Фань Сянь от неожиданности поперхнулся и со звонким плеском выплюнул чай прямо на стол.

И ровно в это мгновение из-за перегородки донесся холодный, спесивый голос:

— Откуда только взялся этот безумец с душой, насквозь протухшей от похоти, что еще смеет мнить себя талантом?!