Заведение, выбранное молодыми господами и барышней клана Фань, называлось трактиром «Одного даня» и по праву считалось одним из первейших мест столичной знати в Цзинду: в полуденный час здесь неизменно сходились знатные вельможи, богачи, признанные книжники и благородные девы, ведя неспешные беседы за чашами вина. И хотя оставалось загадкой, откуда у столь юных стихотворцев бралось столько серебра на роскошные трапезы и как благовоспитанные красавицы решались показываться на людях, на третьем ярусе заведения всегда царил чинный покой. Людям без подобающего положения вход туда был закрыт.

Именно потому, что каждый сидевший за здешними столами обладал весом и положением, ссоры на третьем ярусе вспыхивали крайне редко. Столица Цзинду велика, но незримые нити чиновничьих связей переплетались так причудливо, что никто не знал наверняка, какие тайные силы стоят за спиной случайного соседа.

Тот, кто только что столь запальчиво оспорил суждения Фань Сяня о рыночной писанине, действительно слыл одаренным книжником по имени Хэ Цзунвэй. Его литературный талант снискал признание среди столичных ученых мужей, а сановники щедро осыпали его похвалами, отчего в глубине души юноша лелеял немалую гордыню. Несколько дней назад у приятеля ему довелось прочесть рукопись книги «Сон в красном тереме». Хоть заложенный в ней смысл и пришелся Хэ Цзунвэю не по душе, да и в стихах он не нашел ничего выдающегося, книжник не мог не восхититься тем, сколь тонким трудом были выписаны эти сотни тысяч иероглифов.

Поднявшись сегодня на верхний ярус и осушив пару чар желтого вина, он захмелел — и вдруг услышал из соседнего покоя, как какие-то несмышленые юнцы беззастенчиво поносят книгу «Сон в красном тереме». Гнев мгновенно вскипел в его груди, и возмущенный окрик сам сорвался с уст.

В тот миг троица из клана Фань как раз завершила трапезу и вела беседу за чаем. Услышав резкую отповедь из залы, Фань Сычжэ вспомнил собственные недавние хвастливые речи. Оскорбить Фань Сяня в его присутствии значило втоптать в грязь и его собственное достоинство! Младший сын великого клана Фань, с малых лет привыкший помыкать всеми на столичных улицах, не терпел чванства от столичных книжников первой степени. В ярости отдернув бамбуковую занавесь, он выскочил в общий зал третьего яруса.

Фань Сянь, едва прибывший в столицу Цзинду, предпочел бы не привлекать к себе лишнего внимания и вопросительно взглянул на сестру. Фань Жожо поняла его без слов и лишь с улыбкой качнула головой, давая понять, что Сычжэ вряд ли перейдет черту. За последние пару лет под ее строгими наставлениями мальчишка заметно остепенился; его прежние уличные бесчинства почти сошли на нет, оттого сестра и оставалась спокойна.

Ворвавшись в залу, Фань Сычжэ безошибочно высмотрел Хэ Цзунвэя среди гостей. Развязной походкой подойдя к столу книжника, он надменно бросил:

— Это твои дерзкие речи только что звучали?

— Мои. И что с того? — отозвался Хэ Цзунвэй. Лицо его было смуглым, с резкими чертами, лишенными благородства. Заметив, как спесиво держится выскочивший из покоев юнец, книжник понял, что задел кого-то за живое, но при виде наглого барчонка кровь бросилась ему в голову: — Мал годами, а спеси через край. Неведомо, в какой семье тебя растили, коль ты вырос столь неотесанным.

Среди столичной знати даровитый Хэ водил немало знакомств, но с двенадцатилетним Фань Сычжэ лицом к лицу никогда не сталкивался, а потому держался уверенно.

Сычжэ поначалу собирался лишь осыпать обидчика бранью, но упрек в дурном воспитании обжёг его: именно этим мать изо дня в день попрекала его за каждую провинность. Вскипев от ярости, мальчишка взревел:

— Да ты сам чьих кровей будешь, дрянь наглая?!

Напрочь забыв о наставлениях сестры, он подскочил на месте и со всего размаха замахнулся для пощечины.

Хэ Цзунвэй никак не ожидал, что в столь чинном заведении, как трактир «Одного даня», кто-то осмелится распускать руки. В спешке отшатнувшись, он избежал удара по лицу, однако головной платок слетел, придав ученому мужу взъерошенный вид.

За столом сидели другие известные книжники, а также некая весьма знатная особа. Увидев подобное непотребство, один из них в негодовании вскричал:

— Средь бела дня творить такое бесчинство! Для тебя закон не писан?!

— Закон? — осклабился Фань Сычжэ. — Я здесь закон!

С этими словами он сжал кулаки и ринулся осыпать Хэ Цзунвэя ударами.

Внезапно сбоку метнулась рука и железной хваткой сомкнулась на тонком запястье мальчика!

Фань Сычжэ взвыл от боли, пронзившей до самых костей — казалось, руку стиснуло раскаленным железным обручем. Не помня себя, он истошно завопил:

— Чего застыли, на помощь!

Его телохранитель ринулся на выручку, но мелькнула смазанная тень — и он, получив два удара ладонью в грудь и живот, отлетел назад.

Тот, кто сжимал руку Фань Сычжэ, был личным стражем сидевшего за столом угрюмого господина. С виду боец казался заурядным, однако в глубине его глаз едва заметно мерцал холодный свет — верный признак искусного мастера.

— Вышвырни щенка прочь. Нечего портить брату Цзунвэю добрый час за чашей, — небрежно бросил угрюмый господин.

Мастер коротко повел плечом, и Фань Сычжэ, точно беспомощный цыпленок, полетел в воздух!

Фань Сянь полагал, что брат ограничится словесной перепалкой, и не ждал, что дело примет столь скверный оборот. Он знал о вздорном нраве Сычжэ: хоть Жожо и уверяла, будто тот остепенился, спесь избалованного барчука никуда не делась, поэтому старший брат сперва рассудил, что небольшая острастка пойдет наглецу на пользу.

Однако юноша никак не ожидал, что среди гостей окажется мастер столь высокого уровня, да еще и настолько беспощадный! В бросок была вложена коварная скрытая сила. Не вмешайся он — ребенок переломал бы кости и харкал кровью! Как бы скверно ни вел себя Фань Сычжэ, пускать в ход столь беспощадные приемы против двенадцатилетнего мальчика было верхом жестокости.

Неведомо как Фань Сянь уже оказался за дверью, на лету перехватил воротник Сычжэ, затем всем телом перенаправил силу броска в повороте и движением правой руки по часовой стрелке заставил Сычжэ закружиться вокруг себя.

Один оборот, второй, третий... Вращение плавно угасло. Фань Сычжэ замер на ногах, хлопая полными ужаса глазами, и, казалось, все еще не понимал, что произошло.

Фань Сянь разжал пальцы и с горькой усмешкой передал ошалевшего брата подоспевшей Фань Жожо. Сделав шаг вперед, он устремил взор на мастера боевых искусств и мягко произнес:

— Мой младший брат еще неразумен и поступил опрометчиво. Однако обрушивать на ребенка столь тяжкий удар — не слишком ли это с вашей стороны, уважаемый?

Сидевшие за столом книжники лишь сдержанно хмыкнули, но возразить не посмели: юноша говорил чистую правду. Лишь сидевший во главе стола угрюмый господин продолжал с надменным видом цедить вино, даже не удостоив Фань Сяня взглядом.

Поправив сбившийся головной платок, Хэ Цзунвэй остро переживал позор. Взглянув на красивое лицо возникшего юноши, книжник ощутил необъяснимую злость — даже спокойная улыбка Фань Сяня казалась ему верхом издевательства. С ненавистью в голосе он процедил:

— Поделом! Разве зазорно проучить столь наглого и дурно воспитанного щенка?

Фань Сянь даже не взглянул в его сторону. Продолжая безмятежно улыбаться, он смотрел лишь на телохранителя — и сделал вперед еще два шага. Мастер с затаенным блеском во взгляде, только что видевший, как юный господин одним круговым движением кисти нейтрализовал силу броска, невольно ощутил его непостижимую глубину. Нахмурившись, боец отступил на два шага, повинуясь движению Фань Сяня, — и в образовавшемся просвете взорам гостей предстала хрупкая фигура Фань Жожо под глухой вуалью.

Слава о талантах благородной девы клана Фань давно гремела по всей столице. Многие из присутствующих слышали ее имя, а кое-кто даже видел барышню издали на поэтических собраниях в резиденции уездного князя; некоторые отпрыски высокопоставленных сановников и вовсе знали ее в лицо. Опешив от неожиданности, молодые господа поспешили издали склониться в церемонных поклонах через всю залу.

Лишь теперь сидевшие за столом поняли, чей это был задиристый мальчишка, и в их сердцах поселилась неприкрытая тревога. Сам же Хэ Цзунвэй, увидев Фань Жожо, и вовсе переменился в лице, словно порываясь что-то сказать.