На следующее утро заря еще не успела заняться. В низинах между горных отрогов еще стлался зыбкий сизый туман, а предутренняя луна уже скользнула к расчерченным полям на дальнем склоне, когда повозки с гербами рода Фань, не потревожив покоя усадьбы, тронулись в обратный путь к столице Цзинду. У калитки дальнего дворика, тяжело опираясь на костыль, замер Тэн Цзыцзин; рядом с ним плечом к плечу стояла жена, а их маленькая дочурка сонно терла кулачками глаза, еще не стряхнув с себя сладкую утреннюю дремоту, — так они втроем и провожали взглядами удаляющуюся вереницу экипажей.

Вскоре повозки вновь приблизились к городским воротам Цзинду, но теперь прием разительно отличался от того, что встретил их в день отъезда. Родовые знаки клана Фань на бортах экипажей бросались в глаза издалека. Едва створки распахнулись, воины городской дозорной службы лишь бегло взглянули на приметный круг с вписанным в него квадратом и поспешно расступились, пропуская кавалькаду без лишних расспросов. Память о прежнем начальнике дозорных Цзяо Цзыхэне, которого с позором лишили должности и чина из-за покушения на старшего сына клана Фань, была еще слишком свежа. Нынешние стражники при виде гербового знака клана Фань спешили убраться с дороги — кому охота навлекать на себя немилость и беду?

Когда повозки въехали во двор резиденции рода Фань, Фань Сычжэ потянулся, сладко зевнул и спрыгнул наземь. Окинув взглядом сбежавшихся слуг, он властно распорядился:

— В повозке вяленая дичь. Живо несите на задний двор и спрячьте в леднике на совесть! Да смотрите мне, чтоб никто не вздумал таскать тайком — это старший брат припас для подарков! — Юноша свирепо округлил глаза и прикрикнул: — Если завтра барышня Линь станет есть оленину и заметит, что у туши всего три ноги, я вам лично по ноге отрублю в возмещение убытка!

Слуги давно привыкли к своенравному и вспыльчивому характеру юного господина, поэтому перечить никто не посмел — все лишь покорно склонили головы и принялись бережно сгружать лесную добычу.

Тем временем с заднего экипажа сошли охранники. Ван Цинянь чинно приблизился к главному экипажу, намереваясь почтительно дождаться выхода молодого сановника Фаня. Однако внутри стояла подозрительная тишина. Почуяв неладное, он приподнял полог — и отпрянул, мгновенно покрывшись холодным потом: салон повозки был совершенно пуст. Ни Фань Сяня, ни Фань Жожо и след простыл.

Ван Цинянь метнулся к Фань Сычжэ и взмолился:

— Второй молодой господин, осмелюсь спросить, а где же сановник Фань?..

Фань Сычжэ окинул его ленивым насмешливым взглядом и недовольно поморщился:

— Чего ты всполошился? Брат с сестрой сошли еще по дороге. Видать, решили пройтись по окрестностям — надоело им, что вы вечно хвостом за ними тащитесь.

У Ван Циняня едва сердце не оборвалось. Своим недавним возвращением в Контрольную палату он был обязан исключительно молодому сановнику Фаню. Сам глава палаты Чэнь Пинпин, удостаивая его личной аудиенции, строго-настрого наказал оберегать господина Фаня пуще собственного глаза и не выпускать из виду ни на миг. Кто бы мог помыслить, что стоило выехать за городские стены, как подопечный тайком сбросил всю охрану!

Заметив крайнюю тревогу на лице стража, Фань Сычжэ нахмурился:

— Брат вернется во второй половине дня, нечего разводить панику на ровном месте.

По правде говоря, юноша не знал об истинной службе Ван Циняня и его спутников. Поначалу он принимал их за отборных мастеров, нанятых отцом для безопасности старшего сына, а позже, хоть и начал смутно подмечать странности, предпочел не утруждать себя лишними подозрениями.

Ван Цинянь не стал больше тратить слов на юного господина. Подав тайный знак подчиненным, он запрыгнул в повозку, и кони понеслись обратно за городские ворота.

Летний зной стоял такой плотный и удушливый, что даже стрекот цикад казался изнуренным и вялым. В этот час Фань Сянь неспешно вел Жожо вдоль берега реки Люцзин. Время было еще раннее, а раскидистые кроны прибрежных деревьев укрывали тропу прохладой, так что дышалось вполне сносно. Фань Сянь уже расстегнул пуговицы на вороте халата, подставив легкому речному ветерку обнаженную грудь. Жожо, скованная правилами приличия, не могла позволить себе подобной вольности и лишь обмахивалась платком. Заметив, как тяжко сестре на жаре, Фань Сянь с мягкой улыбкой забрал из ее пальцев платок, смочил его в речной воде и вернул девушке, чтобы та освежила лицо.

— Знаешь, почему эту реку называют Люцзин? — негромко спросил он.

— Если верить летописи «Хроники столицы», это имя появилось еще до воцарения нынешней династии, — отозвалась Жожо. — Говорят, воды ее огибают столицу Цзинду и убегают на запад, к самой горе Цаншань. Русло реки прихотливо: в одних местах поток несется с огромной скоростью, а в других замирает гладким зеркалом, неподвижным и чистым, будто застывший хрусталь. Оттого и прозвали ее рекой Люцзин.

Фань Сянь задумчиво кивнул. Он вспомнил, как на тех тихих заводях покачивались расписные цветочные барки, и перед мысленным взором невольно всплыл образ красавицы Сы Лили, брошенной ныне в мрачные застенки императорской тюрьмы. Какая участь уготована этой женщине?..

Они прошли еще немного, и сквозь густую зелень противоположного берега наконец показалось уединенное жилище — изящный, скромный и строгий дворик. Из-за каменной ограды прямо к небу вздымались стройные стебли бамбука. Среди душного летнего марева от этого тихого пристанища веяло отрешенной, горделивой прохладой, словно оно не желало иметь ничего общего с суетным и мутным миром.

— Это и есть загородная резиденция Великого Спокойствия? — слегка нахмурившись, вполголоса спросил Фань Сянь.

— Да, — тихо отозвалась Фань Жожо. — Рассказывают, будто много лет назад здесь жила хозяйка дома Е. Когда богатства клана Е отошли во внутреннюю казну, усадьба превратилась во владение императорской семьи. Впрочем, сколько мы ни беседовали с княжной Жоуцзя, я ни разу не слышала, чтобы хоть одна из августейших наложниц ступала за эти ворота.

Фань Сянь негромко хмыкнул, а губы его тронула едва заметная улыбка. Вот оно, значит, как. Место, где когда-то жила, трудилась и вела свои незримые битвы его мать...

Жожо уловила улыбку брата и с любопытством спросила:

— Чему ты так радуешься?

Фань Сянь лишь потер влажные от испарины пальцы и покачал головой, не проронив ни слова. Привести сестру к этой усадьбе само по себе граничило с опасной дерзостью. Хотя по прибытии в Цзинду он понял, что имя дома Е не было абсолютным запретом, однако раз уж отец и У Чжу проявляли столь строгую осторожность, следовало взвешивать каждый шаг.

Сегодня он пришел сюда лишь ради одного: увидеть эти стены и почтить память матери. Пробраться за ограду чужой императорской резиденции было бы опрометчиво, но и могилы ее отыскать не удавалось — эта неизвестность тяжелым камнем лежала на сердце.

Очутившись в этом мире, он ни разу не видел женщину, давшую жизнь его плоти и крови, но невольно признал ее своей истинной матерью. Быть может, оттого, что в прошлой жизни его родители ушли слишком рано, не оставив после себя следа, и он попросту не успел познать материнской привязанности. А здесь, в государстве Цин — начиная с кровавого бегства в младенчестве, тихих лет в Даньчжоу и череды поразительных встреч в столице, — за каждым поворотом судьбы незримо вставала тень той, что обладала безграничной силой, властью и несокрушимой волей. Весь этот мир напоминал ему: его матерью была именно она.

Женщина по имени Е Цинмэй. Та, чей взор с легким презрением скользил поверх голов лучших мужей Поднебесной.

Порой Фань Сяня даже посещала мысль: а вдруг мать вовсе не погибла? Вдруг она укрылась в безвестном краю и оттуда, с мягкой, но неумолимо-холодной улыбкой безмолвно наблюдает за каждым его шагом, за каждой его борьбой и каждым спасением?..

Но владетель Синань хладнокровно развеял эти призрачные надежды. Отец сухо сказал, что прах матери покоится в сокровенном месте столицы, и когда пробьет назначенный час, он сам позволит сыну совершить поминальный обряд.

Фань Сянь со вздохом опустился на колени и отвесил земной поклон дворику на противоположном берегу. Фань Жожо слегка растерялась, не понимая поступка брата, но ее острый ум помог мгновенно обо всем догадаться. Лицо девушки слегка побледнело от испуга, однако она тотчас взяла себя в руки, опустилась на колени вслед за Фань Сянем и поклонилась речному берегу.

И даже если бы на том берегу кто-то был, из-за густых крон вряд ли удалось бы разглядеть стоящую на коленях прекрасную пару, совершающую поклон в ту сторону, а ведь зрелище это было весьма занятным.

Фань Сянь с легким удивлением взял сестру за руку и помог ей подняться:

— Зачем ты опустилась на колени вместе со мной?

Жожо слабо, чуть виновато улыбнулась:

— Как мне следовало ее назвать?.. Тетушкой?

Фань Сянь усмехнулся:

— Я знал, что ты догадаешься. Потому и привел тебя сюда, не желая таиться. Хранить подобное в груди в одиночку — слишком горькое бремя.

Фань Жожо печально вздохнула:

— Вот почему в детстве ты все время жил в Даньчжоу...

— Мне ведомо лишь то, что моя мать происходила из рода Е, — проговорил Фань Сянь. — Неужели отец или тетушка Лю ни словом не обмолвились об этом при тебе?

Жожо задумалась и беспомощно покачала головой.

Фань Сянь помрачнел. Скорее всего, во дворце люто ненавидели саму мысль о потомках дома Е, и отец скрывал эту тайну ради его спасения. Но... владея всей мощью государства, разве мог императорский двор проглядеть связь между владетелем Синань и хозяйкой дома Е? Разве что Контрольная палата все эти годы покрывала отца. Но даже если Чэнь Пинпин безгранично чтил память Е Цинмэй и всеми силами стремился сберечь жизнь ее сына, едва ли палата обладала властью спрятать подобное шило в мешке без единой зацепки.

Множество неразрешимых загадок роилось в голове, вызывая глухое раздражение. Ладно еще остаться сиротой без матери, но теперь он ловил себя на сомнениях касательно другой половины своего происхождения — и эти мысли оставляли на сердце тяжелый осадок.

Брат с сестрой не решились приближаться к императорской резиденции. Пробираясь через перелесок, они вышли на тракт, намереваясь пройти немного в сторону Цзинду и на первой же почтовой станции нанять повозку. Вскоре Фань Сянь приметил едва различимую тропинку, уходившую влево. На расстоянии шага друг от друга среди травы виднелись замшелые каменные плиты — столь неприметные, что ступали по ним, должно быть, лишь редкие путники.

Обладая исключительно острым зрением, юноша разглядел в конце этой дорожки деревянный мостик, ведший, по всей видимости, к той самой загородной резиденции Великого Спокойствия. В груди шевельнулась тоска, но Фань Сянь с усилием отвел взгляд и мягко улыбнулся сестре:

— Платок совсем высох. Не слишком жарко?

В чертах Фань Жожо всегда сквозила легкая, почти неодолимая холодность, но рядом с братом эта броня таяла без следа. Сейчас капли пота выступили у висков и медленно скользнули по раскрасневшимся щекам, придавая девичьему лицу редкое, живое очарование, отчего Фань Сянь на миг замер.

— Все в порядке, — ласково отозвалась она, и они зашагали дальше.

Вскоре у дороги показалась чайная лавка, собранная целиком из зеленого бамбука. Сквозь решетчатые стены гулял легкий ветерок, даруя тень и прохладу. Обрадовавшись, Фань Сянь увлек сестру под навес и крикнул:

— Хозяин, две чаши чая!

Ответом ему стала давящая тишина.

В лавке почти никого не было. У дальнего столика неподвижно стоял рослый мужчина средних лет. Услышав звонкий голос, незнакомец медленно обернулся. Глубоко посаженные глаза, хищный орлиный нос — от всего его облика веяло затаенной угрозой и мрачной силой, которую он сегодня с видимым усилием пытался обуздать. Мужчина смерил Фань Сяня тяжелым, недобрым взглядом, словно хищник, заметивший белого кролика.

Сердце Фань Сяня сжалось от ужаса: он сразу узнал начальника стражи господина Гун Дяня — того самого мастера, чей сокрушительный удар ладонью возле храма государства Цин заставил его харкать кровью. Того самого человека, из-за чьих непрестанных попыток схватить его Ван Цинянь когда-то лишился места в Контрольной палате!