Тэн Цзыцзин украдкой покосился на Ван Циняня, безмолвной тенью застывшего за плечом юного господина. Повадка, тяжелый взгляд и цепкая выправка этого человека разительно отличались от привычек стражей в резиденции рода Фань. Заметив этот изучающий взор, Фань Сянь негромко обронил:

— Это Ван Цинянь. Отныне мне довелось взять на себя кое-какие заботы в Контрольной палате... Ты только лишнего никому не болтай.

Тэн Цзыцзин внутренне подобрался, и во взоре его промелькнуло неподдельное благоговейное изумление. Он и помыслить не мог, что господин, за которым он когда-то по наитию решил последовать, не провел в столице Цзинду и нескольких месяцев, а уже умудрился занять место в столь грозном ведомстве, перед которым трепещут и духи, и демоны.

Фань Сянь тем временем подозвал Ван Циняня и представил его:

— А это Тэн Цзыцзин, о котором я говорил тебе при нашей второй встрече. Держитесь ближе и ладьте меж собой. Помни: этот человек однажды спас мне жизнь.

Услышав столь щедрую похвалу, смуглый Тэн Цзыцзин густо покраснел и торопливо замахал руками:

— Молодой господин преувеличивает! Это вы в тот день вырвали меня из когтей смерти.

Ван Цинянь лишь сдержанно сложил ладони в вежливом поклоне и мягко улыбнулся, благоразумно промолчав. Он, как и Тэн Цзыцзин, был более чем доволен нынешним поворотом судьбы: не просто вернулся на службу в Контрольную палату, но и добился весьма ощутимой прибавки к жалованью. Сам господин глава удостоил его личной аудиенции — неслыханная милость для человека, уже много лет прозябавшего на перекладывании бумаг среди канцелярских чинов! И пусть на бумаге Фань Сянь числился всего лишь скромным смотрителем созвучий восьмого ранга в палате Священных ритуалов, на поясе у него покоился жетон распорядителя Контрольной палаты. О том, что этот юноша — полновластный распорядитель, помимо личного отряда знали разве что тюремный смотритель да Му Те, для остальных же тайна оставалась за семью печатями. Это пьянящее чувство причастности к скрытой власти грело душу Ван Циняня пуще выдержанного вина.

К ужину подали свежую лесную дичь. Хоть Тэн Цзыцзин без конца и сокрушался, что в деревенской усадьбе не сыскать столичных яств для господ, шкворчащее в котле жирное мясо в сочетании с нежными побегами диких трав источало такой упоительный аромат, что даже Фань Сычжэ напрочь позабыл о приличиях и принялся с жадностью набивать рот, вылавливая самые наваристые куски. Фань Сянь с усмешкой посмотрел на брата, подцепил палочками ломтик мяса и отправил в рот. Мякоть оказалась поразительно нежной, с тонкими, отчетливыми волокнами под упругой кожицей, и раскрывалась на языке удивительным, глубоким вкусом.

— На редкость хорошо! — искренне похвалил он. — Это горная косуля или кабарга?

Хлопотавшая у стола жена Тэн Цзыцзина с готовностью отозвалась:

— Это мясо белого оленя, молодой господин.

Услышав эти слова, Фань Сянь замер. Палочки застыли в его пальцах. Память унесла его на много лет назад — в пору столь далекую, что по сравнению с ней даже детские годы в Даньчжоу казались недавним вчера. В той прошлой жизни прикованный к больничной койке Фань Шэнь с тоской бредил мечтой отведать нежного мяса белого оленя, а хорошенькая сиделка лишь ласково посмеивалась над его несбыточными причудами. Фань Шэнь так и не успел его попробовать, лишь помнил рассказы о том, как славилась эта дичь на его далекой родине. Казалось, те воспоминания давно подернулись дымкой, но вкус белого оленя внезапно всколыхнул глубоко запрятанную тоску по иной, оборвавшейся жизни.

Сидевшая рядом Фань Жожо, которая ела неторопливо и чинно, заметила тень, скользнувшую по лицу брата, и участливо спросила:

— Брат, что с тобой?

Фань Сянь тотчас очнулся от наваждения и мягко улыбнулся:

— Ничего, пустяки.

Повернувшись к Тэн Цзыцзину, он поинтересовался, вялят ли в поместье эту дичь впрок. Получив утвердительный ответ, он оживился и велел собрать добрый десяток килограммов, чтобы увезти с собой в столицу Цзинду. Тэн Цзыцзин расцвел: он и не чаял, что скромное крестьянское угощение придется молодому господину настолько по душе.

Фань Сянь поднял чашу и выпил по кругу со всеми за столом:

— Старший Тэн, твои раны еще не затянулись, так что хмельным не злоупотребляй.

Фань Жожо бросила на брата лукавый, насмешливый взгляд. Фань Сянь понял без лишних слов: сестра сразу смекнула, что запасы вяленой дичи он берет не столько для себя, сколько для ненасытной лакомки Линь Ваньэр.

Едва трапеза подошла к концу, Фань Сычжэ со свойственной ему одержимостью вновь ушел в покои и с головой погрузился в счетные книги. Фань Сянь искренне недоумевал, какая радость может крыться в бесконечных столбцах цифр и как двенадцати-тринадцатилетний заносчивый барчук способен часами упиваться сухим счетом. Лишь покачав головой — воистину, на одном зерне растет сотня разных людских судеб, — он оставил брата в покое.

Отклонив порыв Тэн Цзыцзина заковылять следом на костылях, Фань Сянь повел Фань Жожо за ворота, на межу между спящими полями. Вдали, над пологими гребнями темнеющих гор Цаншань, безмятежно плыла полная луна. Ночной ветерок тихо шелестел в кронах безымянных деревьев, рождая вокруг разлитую в полутьме благодать.

— Сон о прежней жизни встал пред взором — уж не сон ли наяву? Сколь многие увяли, сколь вернулись в отчий дом?.. — невольно сорвалось с губ Фань Сяня под впечатлением нахлынувших воспоминаний. Он вздохнул и продолжил: — Время — путник вечности, небо и земля — гостиница для всего сущего. Вся наша жизнь — лишь нескончаемый морок; порой мне кажется, будто я все еще лежу на той больничной койке, погруженный в бесконечный сон, от которого нет пробуждения.

Он произнес это вслух, зная, что сестра вряд ли уловит сокровенный смысл его слов. Однако он позабыл, какой сокрушительной силой обладают строки Ли Бо и как легко романтический пыл великого поэта туманит девичий разум. Глаза Фань Жожо восхищенно блеснули.

Фань Сянь тут же понял свою оплошность. Скорчив кислую мину, он уже собирался было объяснить, что строки о вечности принадлежат гению по имени Ли Бо, а вовсе не ему, но вовремя вспомнил дневные насмешки Сычжэ. Горько вздохнув, он отбросил эту мысль. Сестра все равно бы не поверила — в конце концов, ищейки из Контрольной палаты в свое время изловили немало людей по имени Синь Цицзи, вот только ни один из них стихов слагать не умел, оказавшись заурядным контрабандистом соли. Не став пускаться в бесплодные споры, он попросту привлек Жожо к себе за плечи, и они замерли, любуясь луной.

Прожив в этом мире добрых полтора десятка лет, Фань Сянь так и не растерял привычек из прошлой жизни. Некоторые из них шли вразрез со здешними устоями, но дарили редкую свободу — к примеру, он не признавал ханжеского разделения полов и не боялся простого человеческого тепла. Обнимая сестру, он не испытывал ни тени неподобающих мыслей, лишь искреннюю братскую нежность. Жожо же, оказавшись в его надежных объятиях, ощутила мягкое тепло и легкое девичье смущение, напрочь позабыв о расспросах.

В отдалении, под сенью другого дерева, словно два боевых железных штыря, вбитых в землю, недвижно стояли дозорные из Контрольной палаты, охраняя их покой.

— Завтра поднимись пораньше, нужно вернуться в город по делу, — негромко сказал Фань Сянь и, уловив тонкий аромат ее волос, с любопытством спросил: — Что за притирания? Пахнет свежей орхидеей.

Фань Жожо смутилась, не зная, на какой из вопросов отвечать первым:

— Это настой цветков айвы... Зачем же вставать ни свет ни заря?

В здешних краях благородные девицы мыли волосы крайне редко, из-за чего запах от причесок подчас стоял не самый приятный. Даже прекрасная Сы Лили, когда они делили одно шелковое одеяло, спасалась лишь удушливыми благовониями. Очутившись в столице Цзинду, Фань Сянь без зазрения совести принудил мыть голову и Фань Жожо, и Линь Ваньэр, щедро снабдив их чертежами подвесных деревянных кадок и леек, которые смастерил еще в Даньчжоу. Девушкам оставалось лишь покориться, но диковинка возымела столь оглушительный успех, что молва о ней мгновенно облетела резиденцию рода Фань и загородную резиденцию императорского рода. Нынче даже госпожа Лю стала мыть волосы куда чаще прежнего.

«Отец наверняка доволен», — мысленно усмехнулся Фань Сянь, а вслух произнес:

— Поутру в столице Цзинду спокойнее всего. Мне нужно наведаться в одно место, пойдешь со мной. Лишних глаз нам не нужно, стражу брать не станем.

Услышав, какое безграничное доверие питает к ней брат, Жожо растрогалась до глубины души.

Фань Сянь продолжил:

— Еще надо заглянуть в торговый дом Цинъюй. Приказчик Е назначил мне встречу, да и в столице нынче затишье — самое время проверить дела.

Управляющие торгового дома Цинъюй недаром славились своей хваткой: Фань Сычжэ ведал расчетами и замыслами, а приказчик Е железной рукой воплощал их в жизнь. Книжная лавка Даньпо процветала день ото дня. Опираясь на внушительный капитал и весомую поддержку при дворе, они за два месяца подмяли под себя книготорговцев всей округи, а теперь уже тянули руки к соседним областям.

— А как же лавка тофу? — вдруг вспомнила Жожо. — Наследник князя так пристрастился к соевому молоку, которое ты посылаешь ему каждое утро, что только и твердит, чтобы ты поскорее открыл торговлю, боится без него остаться.

Фань Сянь усмехнулся:

— Твой брат вот-вот начнет ворочать сотнями тысяч лянов серебра в день, к чему мне эта возня с бобами?

Впрочем, это была лишь шутка, и он продолжил:

— Выдастся свободный денек — займись этим сама. Все равно дома сидишь без дела, будет хоть какое-то развлечение. Хватит только читать да слагать стихи, не то вовсе зачахнешь над свитками.

Предрассудки о том, что знатной барышне не пристало показываться на людях, а уж тем паче торговать соевым творогом, были ему чужды. Жожо слегка растерялась, но перечить не посмела и послушно кивнула.

Вспомнив о чем-то важном, Фань Сянь помрачнел. Он взял сестру за плечи и заглянул ей в лицо со всей серьезностью:

— Жожо, по моим меркам ты еще совсем девчонка, тебе и шестнадцати нет, о замужестве думать рано. Но нравы в столице Цзинду суровые: даже меня, едва оперившегося юношу, силком волокут под венец. Ты должна быть начеку. Мужа надо выбирать по душе, чтобы любо было глядеть! Всяких прохвостов вроде Хэ Цзунвэя, что повадились к нам во двор, я в три шеи выставил поганой метлой. Но что, если тебе навяжут какого-нибудь никчемного хлыща?

В его голосе зазвучала непреклонная твердость:

— Если уж выходить замуж, так только по собственной воле, за достойного человека, которого сама полюбишь! И действовать надо на опережение, пока не грянул брачный указ. Слишком уж велик здесь риск, не каждому ведь везет так, как нам с Ваньэр. С родительской волей я совладаю, на отца моих сил хватит... Но если повеление снизойдет из императорского дворца? Учитывая вес клана Фань, такой беды исключать нельзя.

Жожо слушала брата со смешанными чувствами. Сперва она зарделась от непривычной прямоты его речей, затем едва сдержала улыбку, слушая его самодовольное бахвальство, но при слове «дворец» в груди ее поселилась глухая тревога. Разве она не знала, что знатным девушкам ее лет в столице уже подыскивают партию? Вот только... когда изо дня в день видишь перед собой такого брата, все прочие мужчины кажутся блеклыми, серыми тенями.

Где же ей сыскать того, кто сумеет тронуть ее сердце?