Раньери.

Цветок, чьи лепестки напоминают колышущийся на ветру многослойный подол белоснежного платья. Чистый белый цветок, который распускается и опадает всего один день в году. Цветок с ароматом, который не выветривается, даже когда лепестки увядают.

Стойкий и прекрасный цветок.

— Спустя месяц после моего рождения королева Айша скончалась от болезни.

— Я слышал об этом.

— Говорят, на самом деле это было отравление, и сделала это моя мать. Это правда?

Калиан уже рассказывал об этом после смерти Силики. Но Франц тогда не мог вспомнить его слова отчетливо, поэтому спросил снова, желая удостовериться.

— Да, — коротко и без каких-либо эмоций ответил Калиан.

А затем рассказал то, чего Франц знать не мог:

— Моя мать и Уитлин не были родственницами. У моей матери есть младший брат, а Уитлин, судя по всему, была старше её.

Имена на входной двери этого дома всё ещё оставались загадкой, но, по крайней мере, стало ясно: Фрея и Уитлин — не сестры.

— Сиона Хилл, Мастер меча, моя мать и Уитлин. Кажется, они были довольно близкими подругами. А потом по неизвестной причине мать вошла во дворец, взяв имя Уитлин в качестве своей фамилии.

Эльфы не использовали фамилий, за исключением особых случаев, и у Фреи её, скорее всего, тоже не было. Поэтому она взяла имя подруги.

Несмотря на слова Калиана, лицо Франца оставалось бесстрастным. Помолчав какое-то время, он заговорил глухим, сухим голосом, эхом разнесшимся по пыльной комнате:

— Зимой того года, когда умерла королева Айша, королева Фрея стала наложницей, а вскоре после этого моя мать взошла на трон королевы.

— Да.

— Значит… Хина…

Фраза Франца, звучавшая так, словно он зачитывал даты из пыльного исторического фолианта в библиотеке, оборвалась.

— В июне. Хина родилась в июне.

Точно так же, как Франц когда-то избавил Калиана от необходимости произносить тяжелые слова, Калиан ответил прежде, чем Франц успел закончить мысль.

Франц на мгновение закрыл глаза, а затем снова открыл их.

Калиан, глядя на него и мерно постукивая пальцами по столу, заговорил столь же сухим тоном:

— Был ли муж Уитлин замешан в отравлении королевы Айши или просто случайно узнал об этом, судя по письму, его убили, чтобы заставить замолчать.

Калиан сделал особое ударение на последних словах:

— Яд для Айши подготовил Леннон, а за спиной Леннона стоял Эван.

— И что с того?

— Говорят, королева Айша была первой, кому Силика дала яд. Судя по обстоятельствам, мужа Уитлин убил именно Эван. Не Силика.

— … Почему ты выгораживаешь мою мать?

— Разве это глупо — сказать, что она убила одного человека, а не троих?

— А если нет, хочешь сказать, нам ещё повезло?

— Это просто правда. Я не упрямствую.

Так оно и было.

В то время Силика вряд ли действовала напрямую до самого конца. Эван попросту не допустил бы этого. Он не доверял Силике и не доверил бы подчистку следов той, кто в подобных делах была ещё неопытна. Ведь это был Эван.

— Конечно, Силика погубила немало жизней. Хоть и не столько, сколько Девлан, тяжесть её преступлений нельзя измерить числом жертв. Она совершила непростительное, и это факт.

Франц снова прикрыл глаза.

Его вновь затягивало в эту пучину. Раньери.

— Но это вовсе не значит, что нужно вешать на Силику все неясные грехи и притворяться, будто всё это — её рук дело.

Сколько бы лет ни прошло, Франц никогда не сможет окончательно забыть этот дурманящий запах раньери. Он был слишком умен, чтобы забыть.

Калиан понимал: сейчас бессмысленно убеждать брата, вновь ощутившего этот жуткий аромат после прочтения письма, что в гибели родителей Кирие и Хины нет его вины, и что это никак его не касается. Калиан вообще не имел права судить об этом.

— Когда мы вернемся в Кайрисис, то встретимся с Сионой и узнаем больше. Если мои догадки подтвердятся…

— Я сам с ними поговорю.

С Кирие и Хиной. О том, что произошло с их родителями.

— Ты уверен, что хочешь сделать это сам?

— Я в силах взять ответственность. Даже если не смогу принести извинений.

Калиан кивнул:

— Хорошо.

В той трагедии Кирие и Хина потеряли родителей.

Только им двоим решать, призывать ли Франца к ответу за преступления Бриссенов. Франц не мог самовольно извиняться за весь свой род, а Калиан не имел права вмешиваться.

Как было передано письмо, оставленное Уитлин? Кто сказал Кирие, что он похож на отца, а Хине — что она вылитая мать? Почему они оказались в подпольном игорном доме Эвана? Как брат и сестра выживали всё это время?

«Фрея Уитлин».

Значение имени Хины. И Кирие. Он действительно ничего об этом не знал.

Калиан, не знавший правды лишь потому, что никогда не спрашивал, даже не был непосредственным участником тех событий.

Всё, что оставалось Калиану — надеяться, что Кирие и Хина не сломаются от этой правды, и стараться не бросаться словами вроде «мать брата», как в те дни, когда они вместе выдворяли Силику из дворца. Была ли это простая забота о Франце?

— Похоже, ты снова за меня переживаешь.

— Да.

— Всё в порядке. Я привык. Не имеет значения, сколько ещё грязи вскроется в будущем.

Франц прожил жизнь, в которой даже невинный стеклянный шар с падающим снегом в его руках был неразрывно связан со злодеяниями Бриссенов. Он боялся, что кинжал наемника станет орудием в руках его собственной семьи, и потому спал, пряча под подушкой клинок, готовый оборвать собственную жизнь. Он свыкся с этими удушающими днями.

Калиан некоторое время молча смотрел на него, а затем произнес:

— «Привык»? «Не имеет значения»?

— Неважно.

Калиан промолчал.

Он чувствовал: скажи он хоть слово — и признается, как жалеет, что не убил Эвана медленно, ломая кость за костью в каждом пальце на его руках и ногах.

Опустив взгляд на письмо, Калиан произнес уже спокойным, сухим голосом:

— Где лорд Герц?

— Внизу.

— Спускайся. Нам лучше вернуться.

— Ты же собирался встретиться с Древом.

— Позже.

— Почему ты опять откладываешь?

— Не думаю, что тебе сейчас стоит смотреть сны, брат. Если станет совсем невмоготу, я вернусь один.

Глядя на замолчавшего Франца, Калиан продолжил:

— Если возможно, отложи эти видения на потом. И не пытайся разобраться со всем в одиночку.

— Ты опять лезешь не в своё дело.

— … Это не чужое дело, оно касается и меня. И я не лезу, а защищаю тебя.

— Кто кого ещё защищает.

— Я твой брат.

— Твоя дурацкая манера речи…

— Ничего не знаю.

Калиан поднялся на ноги.

Он убрал стопку писем и все три портрета Фреи в свой пространственный мешочек и спрятал его за пазуху.

Франц остался сидеть.

Калиан посмотрел сверху вниз на его макушку, напоминавшую верхушку еще совсем зеленого желудя.

— Я думал, будет лучше поскорее разобраться в подоплеке и выяснить, в чем дело — чтобы ты не мучился, а лорд Герц снова не напился и не завалился спать у храма Серенти вместо павильона Вильгельма. Но сейчас не время.

Франц нахмурился.

Калиана ничуть не тронуло это недовольное лицо. Какая разница, если Франц опять замкнется в своем запахе раньери и будет хмуриться?

— Будь то выкапывание корней Дану или встреча с Серенти в полумертвом состоянии — я разберусь со всем сам. Брат, при всём своем уме ты, похоже, забыл, сколько тебе сейчас лет. А я столько сил вложил, чтобы этот росток наконец зазеленел. И вместо того чтобы смотреть, как этот горошек увядает, варится и маринуется, я лучше пойду один. Я сам всё приготовлю, пока ты не забудешь всё, к чему так привык.

Младший братец теперь в открытую поминал бобы.

Франц, глядя на Калиана после этой странной тирады, тяжело вздохнул.

Он понимал: Калиан хотел, чтобы он перестал прятать боль глубоко внутри, чтобы разозлился и выплеснул вину. Но Франц не мог. Чтобы рана зажила, нужно сначала вскрыть её, а Франц при первом же столкновении с прошлым пытался всё заглушить и спрятать обратно.

Привычные воспоминания снова навалились тяжелым грузом, возвращая его в те темные времена. Вместо того чтобы выплеснуть боль наружу, он попытался проглотить её, прикрывшись смирением.

— Ладно. Возвращайся.

— Да.

— Придем снова. Вместе.

— Не хочу.

— Не сейчас. Позже. Когда всё будет в порядке.

Калиан лишь молча посмотрел на него в ответ.

— Потому что я всё понимаю.

— Врешь.

— Хватит церемониться. Перестань говорить так официально.

Калиан, которого нисколько не задел раздраженный тон, сразу же кивнул. Франц поднялся и направился к выходу из комнаты.

Франц сделал несколько шагов следом.

Он вышел за дверь, ступая по следам ушедшего вперед Калиана.

Однако…

Вспышка!

Вспыхнул ослепительный, нестерпимый свет.

Точно так же, как днем ранее, когда Калиан внезапно исчез вместе с Серджейном и Аделией, со всех сторон хлынули снопы сияния.

Не в силах вынести этот свет, Франц зажмурился. Сквозь сомкнутые веки он смутно различил силуэт обернувшегося Калиана, но открыть глаза уже не смог.

Спустя мгновение буря света за веками утихла, и Франц медленно поднял ресницы. И тогда он увидел это.

Сон.

Сон, который он видел сегодня на рассвете. Сон, в котором он блуждал в полном одиночестве среди одного лишь бесконечного света.

Он вновь столкнулся с тем, что явилось ему в том сне.

Франц замер, протянув руку вперед, но так и не сделал шага.

[Сотворенная твоей жизнью…]

Прошелестел кружащий у самого уха ветер.

Франц тихо закрыл глаза.

Всё было в точности как в том сне.

Пространство, где нет ни единой живой души, лишь слепящий свет. В таком месте…

[Взгляни на трагедию.]

Потому что он знал: он остался один.

— … Калиан.

Ответа не последовало.

Всё как в том сне.

Калиан медленно опустил взгляд.

Минесиас.

Фиолетовый цветок, скованный льдом, приковал к себе его взор.

— … Дану.

Когда свет рассеялся, Калиан открыл глаза и обнаружил, что стоит на знакомой поляне.

Место, куда он впервые ступил, войдя в эту деревню. Дану переместило его туда.

Послышались торопливые шаги. Звук отличался от походки Франца. Это был Арсен. Значит, Франц… сейчас…

— Что ты творишь?

При первой встрече Дану вело себя совершенно иначе. Сначала оно попросило о встрече через Великого старейшину Нарзана, и Калиан пришел к нему сам. Так они и встретились.

И в этот раз Калиан действительно собирался прийти к Дану.

Но решил уйти, не встречаясь. Не подготовив сердце, он собирался вернуться позже. Они только что говорили об этом.

Дану прекрасно знало причину его визита и не могло не слышать их недавнего разговора.

[Есть то, о чем тебе надлежит знать.]

Словно подтверждая мысли Калиана, Дану ответило. Непостижимым, странным образом.

[Потому я и призвало вас.]

Арсен подбежал и начал что-то говорить, но Калиан едва разбирал слова. Он глубоко вздохнул и указал пальцем в сторону.

За пределы эльфийской деревни.

«Уходи туда», — безмолвно приказывал жест.

Потому что Калиан не хотел задеть Арсена в приступе ярости.

Арсен, увидев лицо принца, несколько раз торопливо кивнул и бросился прочь. Калиан, убедившись, что в деревне никого не осталось, вновь обратился к пустоте:

— Зачем силой хватать того, кто уже собирался уйти, только ради того, чтобы что-то сказать?

— Последствия.

Ответ донесся словно из ниоткуда.

— Последствия чего?

— Выбора.

— Какого выбора?

Калиан поднял голову к небу и тихо спросил:

— … Это брат Франц использовал Ось Времени?

— Он сделал этот выбор.

Калиан никак не изменился в лице.

Этот вопрос больше не вызывал в нем любопытства.

Теперь его волновала лишь причина, а личность виновника давно перестала иметь значение.

— Значит… ты показываешь последствия использования Оси Времени? Моему брату?

— Да.

— И что это за последствия?

— Мир. Расколотый, искаженный и застывший.

— Мир после поворота Оси Времени? Не тот, в котором я живу сейчас, а тот, что остался после гибели Берна? Мир после того, как время сдвинулось?

— Верно.

Алые глаза снова опустились вниз.

Дану продолжало:

— Случилось то, чего не должно было произойти. Время обратилось вспять. Смерть была попрана, и все вернулись к жизни. Но тот день остался неизменным, и всё застыло. Всё исказилось. Произошло то, чему не суждено было свершиться.

— Мы хотели знать причину, а не последствия.

— Я показываю это ради предостережения. Чтобы он увидел плоды содеянного и ступал прямо.

Калиан понял намерение Дану.

Понял, почему оно так поступило.

Это вовсе не означало, что он принял и оправдал поступок Дану так же, как понял Франца. Понять — значило лишь уразуметь чужую логику.

Дану пыталось показать мир после того, как повернулась Ось Времени.

Всё то, что было разрушено тем решением.

Не то, почему Франц пошел против времени, а то, во что превратился мир по его вине.

— Ты хочешь взвалить груз последствий выбора, сделанного моим братом в тот день, на него сегодняшнего? На того, кто даже не помышляет о подобном? На ребенка, которому нет еще и двадцати?

— В конце концов, это одна и та же душа.

— Ты винишь его?

— Это лишь предупреждение и наставление. Не блуждай во тьме слишком долго. Ступай прямо.

— Как гладко ты жонглируешь словами. Если ты не винишь, незачем предупреждать и поучать. В конечном счете, именно потому, что ты винишь его, ты придумываешь благовидный предлог, призываешь ни в чем не повинного ребенка и отчитываешь его! Показывая то, чего в этой жизни даже не произошло! «В тот раз ты совершил ошибку. Не смей повторять её. Одумайся быстрее и приди в себя». Разве это не обвинение?

Дану видит будущее. Знает прошлое. Живет в настоящем.

Потому оно может беспокоиться и тревожиться. Может пытаться предотвратить дурное будущее тем способом, который считает самым верным.

— Ты молча наблюдало, когда всё это случилось, но мне заявило, что я могу ничему не подчиняться. Ты просто смотрело со стороны, а теперь решило проучить моего брата? Так, что ли?

Чтобы Калиан больше не колебался, чтобы попрощался с «прошлым» и собрался с мыслями, не теряя времени попусту. Ведь всё это осталось позади, пора забыть.

Чтобы он мог встретить будущее во всеоружии.

А чтобы Франц не смел опускать руки, пусть вспомнит, что натворил в «прошлом», и несет ответственность. Чтобы ни в коем случае не прикасался к вновь объявившейся Оси Времени.

Чтобы не повторил содеянного.

Вот почему то, что было сделано с Калианом, Дану сотворило и с Францем.

Что ж. Имеет право.

Древо ведь не человек.

В его действиях нет злого умысла. Такова лишь природа Дану.

— … С какой стати?

И всё же.

Какая разница?

Да, плевать.

Пусть такова природа Дану. Какое это имеет значение?

— С какой стати… ты смеешь?

Кроме Эвана, убившего родителей Кирие и Хины.

Кроме Силики, отравившей мать Третьего принца Кайриса.

Кроме второго брата прежнего Калиана, чью судьбу уже не повернуть вспять.

Тот, кого винит Материнское Древо.

Человек, совершивший преступление, которого в этой жизни еще не произошло. Безумный король Франц.

И…

Жертва преступления, которое тот человек совершил, но одновременно и не совершал.

— … Я.

Живой, дышащий человек, который помнит этот грех и не забыл его.

Один-единственный человек.

Единственная жертва. Единственный, кто имеет хоть какое-то право винить его.

— Я.

Да. Я сам.

— Это я.

И только я.

Плевать на Дану, Сиспаниан или Серенти — их здесь нет, есть только я.

— Я же сказал, что мне всё равно… Я сам это сказал.

Алый меч материализовался перед Калианом.

Рядом возник второй. Третий. Сотворенные клинки один за другим всплывали в воздухе. Алые мечи, не знающие счета, появлялись вокруг него сплошной стеной, словно не ведая предела маны.

Десятки, сотни алых клинков застыли в вышине.

Всё пространство заполнилось подавляющим, кроваво-красным сиянием.

Древняя сущность, посмевшая самовольно вмешаться.

[Но ты… в этот раз. Что бы ты ни узнал. Тебе не нужно подчиняться.]

[Это…]

От этой непрошеной, навязанной заботы Калиана охватила такая ярость, что в груди не осталось места даже для капли рассудка. Кровь вскипела безудержным пламенем.

[Это я решу сам.]

Он вспомнил свой прошлый разговор с Дану, и гнев окончательно затопил сознание.

— … Я сказал, что буду просто жить дальше. Сказал, что сам разберусь, тот ли этот ублюдок Франц или другой, попытается ли он снова сотворить то же самое или нет. Я сказал, что мне плевать! Мне нет до этого дела!

Гнев от чужой непрошеной милости обратился в чистую жажду убийства.

Хлынул алый дождь.

Сотни мечей с чудовищным свистом рухнули на землю.

— Я сказал, что мне всё равно! МНЕ!

Алая ярость того, кто перешагнул через смерть и начал новую жизнь, разорвала черную ночь в клочья.

Грохот!

Земля содрогнулась до самого основания.

Сама земля взвыла от боли.