…кем-то вроде Берна для Кирие и Хины.

Уитлин. Должно быть, для Фреи Уитлин была именно такой. Конечно, Хина не знает истинного значения этой фамилии, но это вовсе не делает её менее важной.

Так кем же была Уитлин для Фреи?

У-у-у-у!…

За окном бушевала стихия, а внутри дома царила мёртвая тишина.

Колючий, пронизывающий ветер без устали колотился в оконные рамы, а затянутое свинцовыми тучами небо погрузило комнаты в полумрак. Впрочем, ни завывания метели, ни сгустившаяся тьма не мешали осмотру.

Однако увиденного оказалось более чем достаточно, чтобы в душе Калиана поднялась буря.

Скрип.

Калиан прерывисто вздохнул, прикрыл за собой дверь и огляделся.

Быт эльфов мало чем отличался от человеческого.

Пожалуй, главным различием оставались вкусовые предпочтения, которые Калиан не смог бы понять до конца своих дней. Можно было не сомневаться: если бы Франца прямо сейчас забросили в любую эльфийскую деревню, тот превосходно прижился бы и наслаждался их кухней без малейших неудобств.

Здесь всё выглядело привычно: камин, диван, низкий столик и книжный шкаф. Чуть поодаль виднелись кухня и открытые полки. Обстановка мало отличалась от скромных домов простых людей, в которых он не раз бывал во времена своих странствий по Секреции в обличье Берна.

Шаг, ещё шаг.

Калиан неспешно двинулся вперёд.

Прекрасно зная, что в доме никого нет, он всё равно старался ступать как можно мягче. Это была дань уважения прежним хозяевам, которым он искренне желал найти новый безопасный кров.

Взгляд Калиана скользил по вещам.

На столе лежала раскрытая книга, а рядом стояла чашка с давно засохшим чайным осадком. Судя по всему, вспыхнувшая на окраине деревни схватка застала жильцов врасплох, вынудив бежать без оглядки, бросив всё имущество.

Убедившись, что подвала нет, а на первом этаже не осталось ничего примечательного, Калиан медленно поднялся по деревянной лестнице.

На втором этаже его встретила небольшая площадка.

У окна, куда должно было падать больше всего солнечного света, стояло кресло-качалка. За ним виднелись четыре двери. Калиан поборол искушение сразу направиться к дальней и принялся по очереди открывать ближние.

Две спальни и умывальня.

Есть ли здесь тайники? Книги или документы с подозрительными названиями? Быть может, хотя бы едва уловимый запах крови? Помня о спутниках, ожидавших снаружи, он двигался быстро, но осматривал каждый угол предельно внимательно, не упуская ни единой мелочи.

Шаг.

И вот он замер перед последней дверью.

Калиан набрал в грудь воздуха и повернул дверную ручку.

— Здесь… всё иначе.

Сам воздух казался другим.

Словно его предчувствие возникло не на пустом месте: стоило переступить порог, как в нос ударил совершенно иной запах пыли.

В этой комнате очень давно никто не жил. Не дни и не недели, прошедшие с момента бегства хозяев, а долгие, бесконечные годы. Такой густой запах застарелого тлена и праха можно встретить лишь в местах, покинутых целую вечность назад.

Калиан на миг задумался, не задвинуть ли плотнее тяжёлые шторы, защищавшие комнату от выцветания, но лишь окинул взглядом пространство.

Старая кровать, старое фортепиано и старый письменный стол.

А на нём…

Шаг.

Потемневшая от времени деревянная рамка с небольшим портретом.

Ноги Калиана приросли к полу.

На картине сидела в старом кресле и смотрела прямо на него девушка с волосами цвета пламени.

Алый цвет. Не тот благородный оттенок роз, цветущих в саду дворца Чермиль, а слепящий, режущий глаза огонь. Яркий, как лепестки Раффлении, славящей рождение, или Аннерусии, провожающей в последний путь.

Человек, которого Калиан одновременно знал слишком хорошо — и не знал вовсе. Обладательница волос такого оттенка, который он до сих пор видел лишь у одной женщины. Эльфийка с округлыми человеческими ушами. Прекрасная юная особа, выглядевшая чуть моложе нынешнего Калиана, но так поразительно похожая на него.

Это была Фрея.

— Я так и думал.

Калиан медленно протянул руку.

Кончики его пальцев коснулись нарисованного лица.

— Ты была красавицей с самого детства. По-настоящему.

С губ сорвался тихий шепот.

Наверное, именно эти слова он произнёс бы вслух, доведись ему увидеть её наяву.

И как прежний Калиан, и как нынешний.

— … Мама.

Его пальцы бережно огладили полотно.

Он провёл подушечками по высокому лбу, глазам, точёному носу и щекам.

Если бы не белое платье и не распущенные длинные огненно-красные волосы, можно было подумать, будто он смотрится в зеркало — настолько невероятным было их сходство.

В отличие от холодных парадных портретов, оставшихся в королевском дворце Кайриса, эта девушка на картине улыбалась так лучезарно и тепло, что Калиану отчаянно захотелось ощутить эту нежность кожей. Запечатлеть её не только в разуме и сердце, но и во всём своём нынешнем теле.

Калиан расправил плечи, обвёл взглядом пыльные стены и тихо пробормотал себе под нос:

— Не хочу оставлять его в пустом доме.

Он вспомнил, что хозяева бежали в спешке.

Конечно, глупо было упрекать их за то, что они оставили единственный юношеский портрет покойной королевы, спасая собственные жизни. Но Калиан всё никак не мог решить: забрать картину с собой или оставить? Если хозяева вернутся, это будет выглядеть как воровство.

Поколебавшись ещё мгновение, он потянулся к ящику письменного стола. Решение созрело: он заберёт портрет матери, но оставит записку с объяснениями на случай, если владельцы придут назад.

Скри-и-ип!

Ящик, который не открывали много лет, отозвался протяжным противным звуком. Калиан слегка поморщился и опустил взгляд, заглядывая внутрь.

И тут же замер, впившись глазами в то, что лежало на дне.

— Что… это такое?…

Взгляд остекленел. Дыхание перехватило. От неожиданности сердце, до сих пор бившееся размеренно, словно сорвалось в пропасть.

Бледные пальцы дрогнули и медленно потянулись вперёд.

Он приподнял лежавший в ящике другой рисунок — куда большего размера, чем стоявший на столе портрет. И от этого движения со дна ящика что-то выкатилось.

Шелест бумаги. И следом…

Дзинь-дон.

В тишине комнаты тонко зазвенели металлические бубенцы.

Когда-то ему довелось увидеть целый мир, заключённый внутри большого стеклянного шара.

Белоснежный мир, вылепленный из тончайшего фарфора.

Стоило перевернуть этот шар, скрывавший под стеклом крошечные, меньше ногтя, деревья и домики размером с палец, как внутри начинал кружиться и падать чистый белый снег.

«Это насмешка».

Ему нравилась та тишина, и он мог часами вглядываться в прозрачную сферу. Но в памяти до сих пор звучал тот голос и вспоминались глубокие синие глаза, словно заглядывавшие в самые потаённые уголки его души. До того дня они почти не разговаривали.

«Почему насмешка?»

«Когда ты смотришь на мир, зажатый в твоей ладони… разве есть разница между тобой и твоей матерью?»

Оконца из кирпичиков меньше горчичного зерна. Крошечный мирок, где каждая веточка и каждая прожилка на древесных стволах были с величайшим терпением вылеплены и обожжены в печи.

Искренность мастера растаяла без следа, уступив место замыслу дарителя. Красота стеклянного шара, в котором шёл снег даже посреди знойного лета, обратилась в прах. Осталась лишь злая насмешка над принцем, чьи глаза были наглухо закрыты рукой собственной матери.

— Маг.

— Слушаю, вице-командующий.

— Щит. Убери его.

Всё из-за снега, налипавшего на магический купол.

Круглый барьер Арсена выглядел в точности как тот проклятый стеклянный шар.

— Зачем? На улице страшная метель.

— … Я задыхаюсь.

Воздуха сегодня отчаянно не хватало.

Заметив состояние Франца, Арсен тут же задействовал ману. В обычное время он обязательно начал бы язвить и доказывать, что циркуляция воздуха внутри сферы безупречна, но сейчас развеял заклинание без единого возражения. Впрочем, не до конца — оставил лишь половину барьера, прикрывая принца от яростных порывов метели.

Предложить зайти в дом Арсен даже не пытался.

Если это место связано с королевой Фреей, от Франца там сейчас не будет никакой пользы.

Некоторое время маг молча наблюдал за наследным принцем, который уехал в Секрецию в надежде спастись от холодов, но в итоге остался наедине со своей собственной бесконечной зимой. Наконец Арсен заговорил:

— В самый первый день, когда я встретил своего учителя, я даже не соизволил с ним поздороваться. Не знаю уж, показалось мне это несправедливым или я просто тешил собственную гордость, но повёл себя именно так.

Франц повернул голову, удивлённый внезапным рассказом ничуть не меньше, чем если бы заговорил Калиан. Арсен продолжал, глядя на его бледное лицо, казавшееся уставшим то ли от мороза, то ли от груза воспоминаний:

— Тогда наставник заставил меня три часа стоять у стены с поднятыми вверх руками. И всё выспрашивал: кто перед тобой стоял — взрослый, учитель, собака или лошадь? Если встретил человека, полагается поздороваться, так почему же ты промолчал? Наказание вышло суровым, я три дня руками пошевелить не мог. А после тех четырёх месяцев учёбы… стоит мне впервые увидеть незнакомца, как предплечья до сих пор начинает противно покалывать. Прошло уже больше двадцати лет, а я всё никак не забуду.

Словно наяву ощутив ту фантомную боль, Арсен потёр предплечье и негромко произнёс:

— И каждый раз я просто говорю себе: воспоминания снова накатили. Не знаю, о чём именно думаете вы, ваше высочество, но было бы здорово выбросить это из головы. Если получится — замечательно. А если нет… что ж, ничего страшного. Дело вовсе не в том, что кронпринц какой-то не такой. Вы просто человек, точно такой же, как и все остальные.

Арсен небрежно постучал пальцем по кромке щита. Снег, намёрзший с наветренной стороны, мягко осыпался на землю.

Франц, молча смотревший на мага снизу вверх, спустя долгое мгновение заговорил:

— В прошлом ты бы мне такого не сказал.

— Почему же? Полагаете, если бы кто-то сказал вам это тогда, вы бы не развязали войну?

— Нет.

Франц чуть склонил голову набок. Его голос прозвучал тихо, а взгляд скользнул куда-то мимо собеседника:

— Я не из тех, кто окончательно теряет рассудок, даже сгнивая заживо в руках собственной матери. Будь это война, которую можно предотвратить парой слов безумного мага, я бы даже не подумал её начинать.

Арсен, почувствовавший небывалую усталость от непривычно душевных речей, лишь покачал головой.

Но Франц неожиданно продолжил:

— И всё же войны бы не случилось.

«Я не стал бы останавливать армию из-за пары утешений от Арсена, но если бы мы с ним могли вот так запросто перекинуться парой фраз… войны бы не произошло». Мысль Франца казалась запутанной и сложной для понимания.

— Если бы я умел вот так разговаривать с людьми, то отправил бы письмо, которое понял и принял бы даже король с самым несносным характером.

Арсен негромко усмехнулся, осознав истинный смысл сказанного лишь после этих пояснений.

— Что ж… Не желаете попробовать прямо сейчас?

— Я просто хотел поблагодарить за заботу.

«Конечно, ты ответишь именно так». Арсен уже собирался отмахнуться, но вовремя прикусил язык. Он впервые в жизни услышал искреннюю благодарность из уст наследного принца.

Знал ли Франц или нет, но он ни разу не сказал спасибо Хине за принесённую клубнику или Нидлену за витую ракушку. И уж тем более не произносил этого вслух перед Калианом, с которым они заключили негласный уговор: никогда не благодарить и не извиняться друг перед другом.

— Неужели мои слова можно было истолковать как-то иначе?

— Кто знает.

Арсен, не сумевший скрыть лёгкого смущения, лишь невнятно хмыкнул, а Франц коротко бросил в ответ:

— То-то же.

Благодаря приоткрытому щиту яростная зимняя стужа больше не казалась невыносимой.

Калиан с силой зажмурился и распахнул глаза.

Пелена, на миг затуманившая разум, наконец рассеялась.

Сжимая в одной руке извлечённый рисунок, а в другой — тихо позвякивающий бубенчик, Калиан сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

Казалось, если он не сделает этого, то попросту задохнётся.

Дзинь-дон.

Стоило опустить кисть, как колокольчик отозвался тонким звоном.

Иначе и быть не могло.

Вещь, созданная звучать, неизбежно издаст звук от малейшего движения.

Однако Калиана потрясло вовсе не то, что безделушка звенела. Причина крылась в том, что эта вещь была ему до боли знакома.

— Почему?… Точно такая же… Здесь.

Бессвязный шепот сорвался с губ сам собой.

Мастер меча, отправившаяся по следам организации «Зион» и согласившаяся присмотреть за столицей Кайриса на время его отсутствия. Бубенец на эфесе клинка Сионы Хилл.

Он был точь-в-точь таким же.

В целом мире не нашлось бы второй подобной вещицы. Это вне всяких сомнений была работа племени ньяман из Великой Пустыни.

Кожаный шнурок, который Калиан когда-то случайно оборвал. Шнурок, который Сиона просто связала узелком обратно, даже не подумав заменить на новый. Форма плетения, узел, форма самого металла и даже глубина звона — всё совпадало до мельчайших чёрточек. Это были абсолютно одинаковые предметы.

Разумеется, сам по себе колокольчик ещё ни о чём не говорил.

Сиона уже признавалась, что провела детство вместе с Фреей. В знак дружбы они вполне могли разделить пару одинаковых безделушек. Или Сиона могла дружить с кем-то другим, кто когда-то жил в этом лесном доме. Они могли обмениваться памятными подарками сколько угодно. В этом не было ничего странного.

И всё же… Но…

Шелест.

Звук разворачиваемой бумаги эхом прокатился по заброшенной комнате. Вместо сухого запаха пыли Калиану на мгновение почудился тяжёлый, леденящий запах остывающей крови.

Ещё один портрет.

На полотне сидела всё та же Фрея в таком же белом платье, улыбаясь точно так же светло, как и на настольной миниатюре. Рядом с ней стояла девочка со светло-розовыми волосами и янтарно-золотыми глазами — совсем ещё юная Сиона Хилл, выглядевшая куда младше, чем сейчас.

Но рядом с Сионой стоял кто-то третий.

И Калиан никак не мог отвести взгляд от этой фигуры.

Серебристо-белые волосы.

Глубокие тёмные глаза.

Её уши были острее и длиннее, чем у той, кого привык видеть Калиан, а волосы острижены значительно короче. Быть может, всё дело в том, что девушка на картине казалась чуть выше ростом? И всё же сходство поражало. Они были невероятно, до дрожи похожи.

Такая же светлая, как у Фреи, улыбка.

Улыбка, способная озарить весь мир вокруг.

— … Хина.

Она выглядела в точности как Хина, но это была совершенно другая женщина.

«Фрея. Сиона. Уитлин».

Калиан снова затаил дыхание.

Всему виной были имена, выведенные аккуратным почерком прямо под портретом.