Противоречие.

Знает ли Сиспаниан, сколь эгоистично противоречивы люди? А Серенти?

Знает ли об этом Серенти?

— В отличие от меня, брат ушёл во дворец, сказав, что хочет остаться рядом с принцем, потому что тот казался ребёнком, готовым сломаться в любой миг. После этого все письма из дворца были полны тревоги за вас. Но однажды принц изменился в одно мгновение. До Зигфридов дошли слухи, будто вы стали совсем другим человеком. Я также слышала, что вы встали на путь меча. Но тогда у меня ещё не возникло никаких сомнений. До вчерашнего дня я думала, что это просто пробудившийся талант.

— Димирея.

— Это дело королевской семьи, поэтому, даже будь брат рядом, вы могли как-то обманывать окружающих и тайком владеть мечом. Так ведь приходится выживать каждому в королевском роду. Я просто решила так и не стала задумываться.

Да, он скрывал. Пытался скрыть.

Изо всех сил старался скрыть, что нынешний он — явно не прежний Калиан. Но в то же время ему хотелось, чтобы об этом знали. Хотелось, чтобы знал весь мир. Хотелось, чтобы они просто знали.

Чей он сын?

Почему он вынужден сознательно напоминать себе, что стал сыном своего отца, когда больше не является сыном Девлана и уже не может быть сыном Румейна? Почему это не само собой разумеющееся? И раз уж то, что он — сын Алана Манасила, стало естественной правдой, почему они не могут просто забыть об этом в повседневной жизни — зачем нужно произносить это вслух и радоваться, вновь и вновь напоминая друг другу: «ты — мой сын»?

Почему у него вдруг перехватывает дыхание всякий раз, когда его зовут по имени — словно он получает чьё-то подтверждение или позволение жить, словно без смехотворного титула, доказывающего кровное родство, его и вовсе нет?

— Если бы вы продолжали заниматься мечом на таком уровне, чтобы всего через год стать Мастером меча, то каким бы сильным ни был яд, мышцы не могли ослабеть настолько, чтобы вы не могли поднять даже один клинок. Даже с благословением Сиспаниан ваше сердце остановилось бы раньше, чем тело пришло бы в такой упадок.

Как бы он ни пытался сохранять спокойствие, чувства, поднимавшиеся из глубины души, не поддавались контролю — как их ни прячь, как ни прикрывай, они всё равно вырывались наружу. Он не мог унять безмерную благодарность за то, что снова идёт вперёд, окружённый вниманием, пониманием и утешением Сиспаниан.

На самом деле он не тот ребёнок. Но и Берном он больше не является — и не может быть обоими сразу. И всё же…

Он дал слово, что больше никогда не заставит отца потерять сына во второй раз. Обещал, что если заболеет, обязательно скажет и примет лечение. Обещал принять защиту, чтобы о нём больше никогда не забыли. Обещал в хмурый день прочесть письмо, полное раскаяния. Они пообещали однажды вместе поехать на тот тихий пляж и выпить там. Он пообещал, что и ему теперь будут сниться хорошие сны. И ещё они пообещали со временем помериться, кто выше ростом.

Он дал обещание и за того мальчика — что проживёт достойную жизнь.

А потому никак не мог отступиться.

Он был тем самым ребёнком, чьи глаза вспыхнули восторгом при виде красного калейдоскопа, брошенного ему словно небрежная подачка, и он же был Берном, плакавшим под серебристым лунным светом под крики китов в ночном море.

— Это лишено всякого смысла и звучит как безумие. Такое невозможно, если только это действительно не другой человек.

Он был тем ребёнком. И он же был Берном.

В конечном счёте он — ни тот мальчик, ни Берн.

Просто Калиан.

Он хотел, чтобы они знали, кем он был. Просто хотел, чтобы знали. И в то же время не хотел, чтобы узнал хоть кто-нибудь.

Серенти.

Серенти.

«Понимаешь ли ты это противоречие? Знаешь ли?»

— Я…

Хотя он твёрдо знал, что обязан хранить тайну, но сам же выкладывал всё как на духу — и при этом всё равно надеялся, что люди не догадаются об этом нелепом, эгоистичном противоречии. Проклятая Серенти, неспособная даже постичь глубокий смысл того, зачем он молчит, когда сам же выдаёт свой секрет, — знает ли она об этом?

— Я… всё объясню.

— Да. Пожалуйста, расскажите.

Он ответил покорно, словно сдаваясь.

Он ни разу не испытывал тревоги или беспокойства из-за Яна. Но ему отчаянно хотелось, чтобы Ян не знал. Он старался, чтобы тот не узнал. Не хотел, чтобы Ян знал.

Помнит ли он или нет, один ли это человек или разные, брат он ему или чужой… Пусть во всём мире только этот человек и имеет право отомстить ему, пусть Калиан и знает, что Ян способен в горечи оборвать его жизнь, — тот, кто поклялся жить дальше хоть с безжизненным лицом, однажды может ему понадобиться, а потому он оставлял его жить рядом. Отчаянно, как безумец, спасал его. Обрывал на полуслове, делая вид, что не слышит слов извинений, которые не вправе прощать от имени ребёнка, которого больше нет. И пусть каждый его день проходил именно так… в конце концов, даже живя так, он всё равно продолжал это делать.

— Сменим место. Здесь слишком много лишних глаз.

Вспомнилось, как ему обещали принести тёплого молока, и от одной этой мысли захотелось спать.

Вот почему он не хотел, чтобы они знали.

Топ-топ.

Однако…

— … Рея.

Вновь подошёл Ян.

И, не спрашивая позволения, вмешался в разговор, обратившись сначала к Димирее.

В этот миг перед ними стоял Сироян, а не Ян.

Коробочка была совсем небольшой.

С лёгким стуком на стол легла коробочка, обёрнутая нежно-розовым шёлком.

Пока Арсен отлучился присмотреть за совместной тренировкой магов и рыцарей, в кабинет вошла Хина — до этого робкий, нерешительный стук в дверь звучал всё громче и громче.

— Не поможете мне потренироваться? — спросила она жестами.

Едва Франц, занятый тем, что разгребал двухдневную норму бумаг за один день, отвлёкся от дел, девушка поставила перед ним два стакана молока с перетёртой с сахаром клубникой и тут же, без всяких предисловий, задала этот вопрос.

— Помогу.

И Франц согласился, даже не спросив, что это за тренировка и какая именно помощь ей нужна.

— Спасибо, — снова показала она руками.

Отказать человеку, который словами произносит «спасибо» или «прости», Францу ничего не стоило. Но вот перед тем, что говорилось руками, он всякий раз оказывался бессилен. Стоило ему захотеть сказать «не надо», как чужие руки уже приходили в движение, и он не мог их остановить, потому что не мог отвести от этих рук взгляд.

Крышка коробочки щёлкнула и открылась.

Внутри лежала пара круглых серёжек с маленьким бледно-розовым самоцветом, цветом напоминавшим саму коробочку, подушечки лапок Люси или клубничное молоко, принесённое Хиной. А рядом покоился тонкий серебряный браслет — если не считать оттенка камня, точная копия того, что носил кое-кто в Секреции.

Франц, молча разглядывавший украшения, произнёс:

— Если не умеешь управлять маной, в экстренной ситуации воспользоваться ими не выйдет.

При этих словах в глазах Хины мелькнуло лёгкое удивление.

— Как вы догадались? Я ведь ничего не сказала, — быстро задвигала она пальцами.

Поскольку девушка ещё не привыкла к цепкому уму и молниеносной сообразительности Франца, её поразило, что, едва заглянув в коробочку, он тут же понял, что это за вещь и зачем её подарили.

— Просто так получилось.

Услышав такой ответ, Хина светло улыбнулась.

— Их сделали из магического камня, который прислала королева Риверна. Сказали, что я смогу ими пользоваться, даже не владея магией.

Речь шла о камнях, подобных тем, что сами регулируют температуру воды в ванне или воздуха в покоях дворца Чермиль, приводят в движение перемещающие круги, доставляющие грузы на нужные этажи, или автоматически запирают окна. Вероятно, этот розовый камушек тоже относился к их числу.

Ни Хина, ни Франц, ни даже Калиан не ведали, что для создания этих серёжек и браслета пришлось расколоть драгоценнейший первосортный магический камень величиной с два пальца, с огромным трудом добытый из редчайшего монстра. Это знал лишь Алан, которому было нестерпимо жалко губить камень, не имевший цены, но который без малейших колебаний раскрошил его, стоило Калиану попросить.

— Пока добрый принц не уладит одно дело… За мной присматривают чудаковатый вице-командующий и брат, но если вдруг стрясётся что-то срочное, я даже голоса подать не сумею. Вот он и подарил мне это. А браслет — для моего брата.

Вчера Калиан заезжал во дворец Арпия именно за этим.

Заодно у него разболелась голова от итогов расследования Эврии, но изначально он шёл туда, чтобы переговорить с Аланом.

Он хотел узнать, существует ли способ пользоваться магией связи для тех, кто не владеет маной, и можно ли такой артефакт раздобыть.

Раз уж он сам свободно принимал вызовы от Чейза прямо внутри дворца, добавить ещё одну нить связи для Хины не показалось ему такой уж проблемой. И как раз вовремя из Риверна пришла вещь, позволившая воплотить задумку. Так и появился на свет этот подарок.

— … Ах.

Он совсем не подумал о магическом камне.

«Если его братец, похоже, давно уже переставший мыслить по-человечески, хоть бы сделал магический камень, счищающий кошачью шерсть — а то ведь заявил, что магии учить не станет…» — хотел было что-то возразить Франц, но промолчал.

Пока он тратил свой блестящий ум на столь бессмысленные размышления, Хина вновь обратилась к нему:

— Я хотела сначала поговорить с братом, а потом уже с добрым принцем. Я ведь никогда раньше этого не делала. Боюсь, брат расстроится, если у меня сначала плохо получится. Но мой рассудительный братишка сегодня не пришёл, и кроме доброго принца мне не к кому было обратиться.

— Хорошо.

Впервые в жизни она сможет «заговорить».

Пусть его немного и тревожило, какую очередную сумасшедшую затею выкинет Калиан, но, как бы то ни было, эта вещь позволит Хине впервые в жизни подать голос.

Хина подошла к молчаливому принцу — быть может, лучшему, а быть может, и худшему на свете напарнику для тренировки, — вынула из коробочки браслет, протянула ему, а сама надела серьгу.

Франц, благодаря своему непутёвому братцу уже вполне освоившийся с подобным кольцом, взял браслет и привычным движением застегнул его на запястье. Пока девушка надевала серьги, он отпил клубничного молока и спокойно принялся ждать.

Спустя мгновение Франц взглянул на Хину и слегка кивнул:

— Говори. Я слушаю.

Хина чуть улыбнулась и кивнула в ответ, тронутая тем, что он сказал «слушаю», а не «смотрю».

Некоторое время в комнате царила тишина.

Вместо голоса — непривычного или, напротив, знакомого — слышалось лишь негромкое мурлыканье Люси, примостившейся у него на руках.

Франц, держа на коленях тёплую кошку у залитого солнцем окна, спокойно прикрыл глаза и не проронил ни слова. Хоть дел было невпроворот, у него выдалась свободная минутка, и, к счастью, руки можно было не занимать работой.

Тишина затянулась.

Время текло неторопливо, а Франц безмолвно ждал.

[Здравствуйте.]

Снова прошло немало времени.

И наконец:

[Меня зовут Хина.]

Прозвучал голос.

Прерывистый и сбивчивый — с непривычки. Похожий на робкий стук в дверь, всё ещё осторожный, тихий и хрупкий.

Голос Хины.

Францу не требовалось открывать рот, чтобы ответить на этот едва слышный голос; не размыкая век, он едва заметно улыбнулся.

[… Приятно слышать.]

Люси поудобнее свернулась калачиком и вновь громко заурчала. У солнечного окна потекли тихие мгновения покоя.

Близилась осень.

Ветер, гулявший над озером среди кустарников, готовых вот-вот окраситься в закатные тона, ощутимо посвежел.

Ян подошёл к Димирее и заговорил с ней. Не слыша их беседы, Калиан сидел на камне у самой кромки воды и глядел на рябь, бегущую по глади под порывами ветра.

«Кажется, тогда стояла похожая погода. Или это было весной?»

Тогда был день рождения Румейна — стало быть, весна. В день, когда он впервые оставил Румейна одного, над озером дул точно такой же ветер. Это воспоминание всплыло само собой.

В тот день Ян встретил Румейна и, заметив, что тот расстроен, посоветовал ему подышать свежим воздухом. После этого Калиан отправился прогуляться и увидел нездорового Рэнделла, подрезавшего розы. И в тот же день увидел Горошка, насквозь пропитавшегося выпивкой. Нет, раз уж тот уверял, что не пьёт спиртного, правильнее сказать — Горошка, пропитавшегося запахом алкоголя.

В тот день он и представить не мог, что с Рэнделлом и Францем всё сложится так, как сейчас. А потому не мог знать и того, что Ян станет для него настолько дорог.

Ветер трепал озерную гладь, и, глядя на колышущуюся воду, Калиан словно проваливался в глубину воспоминаний.

В тот день он расспрашивал Яна о его семье. Тогда Калиан ещё не знал, из какого рода Ян, и тот отделался уклончивым ответом.

«Нужно было поинтересоваться.»

Знай он, чем всё обернётся, проявил бы побольше любопытства.

В прошлой войне герцог Слейман сражался лично, а вот Малая герцогиня Димирея в ней не участвовала. Следовало задуматься — почему. И старший сын Зигфридов, Сироян, на войну тоже не пошёл. Глядя на нынешнего Яна, это казалось бы естественным, но ему стоило поинтересоваться причиной.

Что делал слуга Третьего принца все те десять лет между концом его короткой жизни и началом войны? Всё ли с ним было хорошо? Остался ли он жив? Надо было задаться этим вопросом. Надо было разузнать.

— Как я мог упустить даже такую мелочь…

И это притом, что держал в руках столько птиц-осведомителей.

Неожиданно накрыло сожаление, и он в тишине уставился на круги на воде.

«Прошу вас, не делайте так больше.»

Нужно было как следует расспросить о старшем брате Яна, о котором говорили, будто он умер. Нужно было спросить прямо и выслушать всю историю до конца.

— Как можно быть настолько невнимательным…

Когда он уже совсем запутался в мыслях, где переплелись прошлые и нынешние промахи…

Внезапно послышались шаги Димиреи. Они звучали совсем иначе, чем привычная поступь Яна, всегда опускавшего шаг на пятку.

— Димирея.

Вместо того чтобы спросить, о чём они говорили, он вновь позвал её по имени. Теперь он собирался рассказать всё начистоту и попросить сохранить это в тайне. Думая о ней как о сестре, для которой Слонёнок смотрит на него вместо погибшего брата, он хотел попросить её молчать, пообещав, что однажды расскажет обо всём сам, когда придёт время.

— Принц, вы устали. Ваше Высочество, пожалуйста, просто ступайте отдыхать.

Но слова застряли у него в горле.

Ян явился в образе Сирояна, силой увёл Димирею, а поговорив с ней, вновь превратился в Яна.

— … А.

Калиан усмехнулся.

— Похоже, вы очень устали и хотите отдохнуть. Видно, что вам тяжело, поэтому, с чем бы вы ни собирались ко мне обратиться, прошу вас не говорить об этом сегодня и просто уйти.

— … Ты ведь знаешь, о чём мы собирались говорить.

— Знаю.

Димирея продолжила, стоя рядом с сидящим Калианом и глядя сверху вниз прямо в его алые глаза, не опуская взгляда к губам:

— Я — Димирея из рода Зигфрид. Я человек, для которого честь и убеждения семьи важнее собственной жизни. А брат для меня важнее убеждений семьи. Вот такой я человек.

Димирея из рода Зигфрид.

Вместо того чтобы ответить, что ему уже давно известно, что она за человек, Калиан лишь кивнул.

— Я уйду, ни о чём не спрашивая. Сделаю вид, что не знаю о том, что вы скрывали, и начисто об этом забуду — так что, принц, похороните эту тайну. Похороните её до самой смерти. Заройте на всю оставшуюся жизнь, словно остаётесь в вечном долгу перед моим братом.

Хм.

— Если попадётесь — убью вас собственными руками.

Сказав это, Димирея ещё немного помолчала, не отводя от Калиана пристального взгляда, и вновь разомкнула губы:

— … Жених.

Калиан рассмеялся.

Ему и впрямь стало жутковато от этой ровесницы-невесты, перед братом которой он теперь был в неоплатном долгу на всю жизнь.

— Хорошо. Обещаю.

Сегодня он и правда утомился, так что и впрямь следовало отдохнуть — надо бы попросить принести стакан тёплого молока.

— Спасибо, жених.

Он был ей за это безмерно благодарен.