Франц на мгновение остановился.

Нужно было как следует поправить на себе тонкий голубой сюртук с пуговицами и вышивкой в белую полоску, просовывая руки в рукава. Шедший следом и помогавший ему Рерик с поразительной зоркостью заметил невесть когда прицепившиеся два белых волоска Люси и проворно их смахнул.

Приведя одежду в порядок, Франц двинулся дальше и вошёл во дворец Арпия.

Признаваться в этом не хотелось, но всякий раз, приходя сюда, он невольно напрягался при мысли, что может с кем-то столкнуться. И всё же отчуждённость между ними никуда не делась.

Оставив позади узнавших и поприветствовавших его рыцарей Каэлы, Франц ступил в длинный коридор верхнего этажа дворца Арпия и коротко вздохнул.

— Франц.

Тот, кого хотелось бы видеть, но встречаться с кем неловко; кому рад, но при виде кого медлишь; кого понимаешь, но всё же держишь обиду; от кого и грустно, и досадно — именно этот человек окликнул его.

Это был Румейн, только что вышедший из своего кабинета, чтобы отправиться на совещание в Павильон Сенъю.

И зачем только их кабинеты расположили друг напротив друга, всякий раз давая пищу для размышлений, стоит лишь сюда прийти? Как бы то ни было, Франц, изо всех сил старавшийся считать, что до этого человека ему нет никакого дела, первым отдал положенную дань уважения:

— Приветствую Ваше Величество Короля.

Если задуматься, разве не смешно? И дети герцогов из самых огромных особняков на улице Ананша, где селится знать, и ребятишки безродных бедняков из трущоб за крепостной стеной — все называют своих отцов отцами. И только этого человека он никогда так назвать не сможет.

От этой мысли перехватывало дыхание. Каким бы огромным и великолепным ни был королевский дворец, не позволяющий видеть в человеке просто человека, он неизбежно казался душным и тесным.

— Что-то случилось? Тебе ведь скоро пора на собрание знати.

Прервав самые бесполезные и бессмысленные из всех тех мыслей, что без конца крутились в голове, Франц поднял взгляд на Румейна, услышав в его голосе искреннюю тревогу.

Тёмно-синие глаза — точно такие же, как у того, кто жил этажом выше, в которых, казалось, собралось всё, что Францу так не нравилось, — смотрели прямо на него.

Да. Это был взгляд не сверху вниз, не снизу вверх и не исподлобья — на него просто смотрели.

Не привыкший ещё к такому встревоженному взгляду, Франц на секунду замялся, подбирая ответ. Нельзя же в самом деле сказать, что младший брат снова вляпался в какую-то странную историю, и потому он пришёл к его приёмному отцу-волшебнику, чтобы всё это остановить.

Заметив, что Франц не спешит с ответом, Румейн о чём-то задумался, выдохнул: «А…» — и поспешно добавил:

— Просто ты пришёл без предупреждения, вот я и забеспокоился, не стряслось ли чего. Я спросил не потому, что занят или мне в тягость, а чтобы отложить свои дела, если дело срочное…

«Я сейчас занят». «Сейчас неподходящее время». Похоже, он отлично помнил, сколько раз отвечал так прежде. Надо же было додуматься добавить такое пояснение, просто угадав, о чём я подумал.

Разумеется, сам он до этого не дошёл бы. Наверняка Алан втолковал ему, что каждое слово Румейна, даже звук его дыхания, воспринимается Рэнделлом и Францем в штыки.

Вот уж действительно — не поймёшь, кого на самом деле воспитывал Алан: Калиана или Румейна.

— Ничего срочного. И на сегодняшнем собрании я, пожалуй, присутствовать не смогу. Прошу прощения.

Из-за этого Франц тем более не мог сказать прямо: «Я пришёл не к вам», — и ограничился таким уклончивым ответом. Румейн ещё мгновение смотрел на сына, прежде чем снова заговорить:

— Хорошо, я понял. Но если об этом можно рассказать здесь, я бы хотел выслушать.

Он всерьёз хочет, чтобы ему в лицо сказали: «Я пришёл не к вам, а к магу в кабинете напротив»?

Сколько ни будь у человека чуткости, как можно настолько не понимать очевидного? Подавив привычный вздох, Франц произнёс:

— … На день рождения не нужно дарить безжизненные цветы, Ваше Величество.

Назвал первый пришедший на ум предлог человеку, который верил — или хотел верить, — будто Франц пришёл к нему, а не к Алану.

«И снова вы ошиблись».

Уж не знаю, где он научился этому умению — как та корова, что пятится задом и умудряется что-то поймать — и как у него выходит так ловко им пользоваться, но и на сей раз он ухватился совсем не за то.

— Спасибо, что подумали обо мне, но для Калиана это не имело особого значения.

Вздох, который сдерживал Франц, сорвался с губ Румейна. Ведь он уже наслушался об этом давным-давно.

Тот маг, что режет правду-матку без всякого почтения, но от которого никуда не деться — слишком уж многому у него нужно учиться и за слишком многое получать нагоняи, — долго его тогда отчитывал, спрашивая, понимает ли он вообще, что устроил третьему сыну на день рождения, оглядываясь на второго.

Так что, поломав голову над тем, что же подарить на день рождения второму сыну, Румейн решил, что огненные «цветы» фейерверков — это ведь тоже цветы, и спросил, не устроить ли к празднику световое представление. На что ему велели забирать свои фейерверки и проваливать за реку Сенъю.

Как бы то ни было, Румейн, уже собиравшийся как следует извиниться перед младшим за ту оплошность, кивнул и хотел было ответить, когда Франц заговорил снова. Теперь он ясно видел, о чём думает король.

— Вам незачем обо мне беспокоиться, так что просто дарите то, что хочется. Всё в порядке, я уже понял, что не все цветы на свете пахнут одинаково.

Франц старательно, от чистого сердца подбирал слова, и спустя мгновение Румейн уловил его мысль. Сын говорил, что и на собственный день рождения хотел бы получить просто живые цветы.

Ведь он узнал от Хины, что нельзя вечно избегать всех цветов на свете, и не каждый цветок источает аромат раньери. Так что вместо того, чтобы камнем придавливать собственное сердце, вспоминая прошлые раны при виде весеннего цветения, он хотел научиться хотя бы немного радоваться тому, что зима наконец отступила. А для этого нужно без страха принимать алые цветы в свой день рождения — привыкать к ним мало-помалу, словно тренируясь. Разумеется, это вовсе не значило, что он прямо сейчас сможет пить лавандовый чай, но всё же.

— … Да. Так я и сделаю.

Уверенности в том, что король понял абсолютно всё, не было, но Румейн всё равно осторожно ответил:

— Спасибо, Франц.

И разумеется, он и на этот раз не сумел вымолвить «прости» — лишь поблагодарил.

В то время как Калиан только проводил Хину, а Франц беседовал с Румейном, в Павильон Сенъю съехалось куда больше дворян, чем недавно присутствовало на торжественном ужине в Павильоне Зигфрида. Причина, по которой на заурядное собрание столичной знати, где из раза в раз обсуждались одни и те же вопросы и звучали одни и те же речи, явилось невиданное прежде число гостей, была ровно одна.

Маркиз Эван Бриссен и герцог Димирея Зигфрид, пристойно ускользнувшие друг от друга на банкете в честь дня рождения Калиана, — прослышав, что оба они будут сегодня на собрании в Павильоне Сенъю, знать повалила туда толпой. Нельзя ведь упустить шанс дважды полюбоваться столь захватывающим зрелищем.

— Итак, леди Димирея. Полагаю, мне всё же необходимо переговорить с Третьим принцем о том, что произошло в тот день. Уверен, он откажется, но разве леди Димирея — не невеста Третьего принца?

— Так и есть, — произнёс маркиз Эван Бриссен с напускной учтивостью, обращаясь к Димирее, которая прожила едва ли вдвое меньше него, — прошу вас, передайте мои слова Третьему принцу после сегодняшнего собрания.

Димирея на миг задержала взгляд на Эване и разомкнула губы:

— Именно так.

Она ответила ему свысока, отбросив всякое почтение. В тот же миг, как с уст Димиреи сорвалось это пренебрежительно-краткое обращение как к нижестоящему, собравшиеся вельможи вновь испытали истинное наслаждение оттого, что не пропустили сегодняшнее заседание. А брови Эвана резко взметнулись вверх.

Готовый было в открытую возмутиться услышанной дерзостью, Эван обвёл взглядом зал. Среди присутствующих хватало как влиятельных господ, так и мелких дворян. Отвечать юной Димирее той же монетой значило бы уронить собственное достоинство.

— Леди Димирея. Как можно вести себя столь неподобающе на людях?

— Я — герцог Зигфрид. Не знаю уж, где вы нахватались столь невежливых обращений.

Слейман, не имевший возможности прибыть в столицу, перед отъездом временно передал ей всю полноту власти. Более того, Димирея и без того была признанной малой главой дома Зигфрид. В этот миг, по крайней мере в стенах Павильона Сенъю, её положение равнялось статусу самого герцога Слеймана. Стало быть, здесь Димирея бесспорно стояла выше Эвана.

— Вы называете это невежливым обращением? Я произнёс его с уважением, в надежде, что мы сможем ладить друг с другом. И если уж такое обращение вам не по нраву, разве не следовало бы попросить об этом по-доброму? Как бы молоды вы ни были.

— Не знаю, что за уважение у вас на уме, если вы так бездумно выставляете его напоказ, словно дешёвое украшение.

С этими словами Димирея выпустила наружу ничем не прикрытую жажду крови и глухо процедила:

— Назовёте меня так ещё раз — и я сочту это оскорблением не только для себя, но и для моего рода, герцога Зигфрида, а также моего жениха, принца Калиана. Маркиз Эван Бриссен.

От этого негромкого, не знающего ни малейшего колебания голоса Эван потерял дар речи и мало-помалу сомкнул губы.

«Даже если привыкнешь, есть вещи, которые невозможно забыть. Не пора ли теперь вернуться на своё прежнее место и снова приняться за защиту? Прежде чем этот жалкий глупец станет интересоваться тобой ещё сильнее».

Не требовалось долго ломать голову, чтобы понять: за словами «приняться за защиту» скрывается угроза — защищать своего брата от него.

Посчитав, видимо, что незачем хранить память об этих строках, Алан тут же уничтожил письмо. Бумага не сгорела, не смялась и не порвалась — она буквально рассыпалась прахом прямо на глазах у Франца и исчезла без следа. Не то чтобы ему не было любопытно, как именно это сделано, но сейчас это не имело ни малейшего значения. Существовала куда более серьёзная проблема.

— Король Секреции…

Франц едва не добавил: «Похоже, он совсем рехнулся», — но осёкся на полуслове. Как-никак, речь шла о родном отце его младшего брата в прошлой жизни.

Поверить в то, что письмо и вправду прислал Чейз, он не мог. Прежде всего, Чейз никогда не стал бы говорить в таком тоне, да и, сопоставив обрывки сведений, услышанных то тут, то там, единственным, кто мог обратиться к Калиану с подобным требованием, оставался Девлан.

Вот так, перехватив послание от отца, даровавшего суть его младшему брату — которого он одновременно и любил, и до того не выносил, что второго такого зануду во всём мире не сыщешь, — а по пути столкнувшись с отцом, подарившим этому брату его нынешний облик, Франц, некогда сам погубивший того брата, сидел теперь напротив его настоящего отца, готового защитить его во что бы то ни стало. Ведает ли вообще Алан, какие сложные чувства теснятся сейчас у него в груди?

— Спасибо, что предупредил.

Алан ответил лишь так. С его лица совершенно сошла привычная озорная или безмятежная улыбка — оно стало абсолютно непроницаемым. Казалось, ему нет никакого дела до прочитанного, но на самом деле он выглядел так, будто не успокоился бы, даже отправившись в Секрецию прямо сейчас и стерев там кого-нибудь в порошок.

Не сказать, что Франц не разделял его чувств, а потому, сохраняя спокойствие на лице, негромко проговорил:

— Не знаю уж, действительно ли он вспомнил прежнюю жизнь брата, но ясно одно: что-то определённо неладно.

Судя по тону письма, создавалось впечатление, будто ему известны все тайны Калиана. Впрочем, вряд ли это означало, что к нему впрямь вернулась «память». Разве не в его краях лучше всего умеют разнюхивать чужие секреты? Неудивительно, если он просто попытался сложить воедино просочившиеся откуда-то невероятные россказни, выстроить ещё более немыслимую гипотезу и забросил удочку, чтобы прощупать Калиана.

Как бы то ни было, Девлан требовал от Калиана вернуться в Секрецию, пока не предал его тайну огласке. Сдерживая скрежет зубов от такой бесстыдной наглости — ведь этот человек посмел обращаться с принцем чужого государства точно с собственным сыном, — Алан приложил ладонь ко лбу и произнёс:

— Я скоро вернусь.

«Убью. Уж в этот раз я непременно убью и сокрушу собственными руками эту тварь, хуже всякого зверя и дьявола. Прикончу самым чудовищным и жестоким способом на свете, чтобы не смог сдохнуть легко, и костей от него не оставлю». Именно такой смысл крылся в этих спокойных словах.

— Полагаю, это всё же моё дело.

Голос, который здесь никак не должен был звучать, коротко ответил Алану. Разумеется, то был Калиан — он пришёл сюда, скрыв своё присутствие даже от архимага, и вмешался в их разговор.

Тихо войдя в кабинет Алана, Калиан окинул взглядом обоих: и Франца, и учителя.

— Похоже, мой почтовый голубь сбился с пути.

Франц вскрыл письмо, предназначавшееся Калиану, прочёл его прямо на месте и тут же направился во дворец Арпия. Шпион Секреции, наблюдавший за ним издалека и не на шутку встревоженный, тут же донёс об этом Арсену. Не зная всей подоплёки, но твёрдо решив расчищать путь перед Калианом, Арсен не пропустил слова секретианской птички мимо ушей. Узнав о случившемся от Арсена, который сразу же явился с докладом, Калиан последовал за Францем сюда и теперь медленно проговорил:

— Я пришёл на всякий случай, а вы…

В голосе сквозил неподдельный гнев. Такой ярости оттого, что в его дела вмешались без спросу, слышать ещё не доводилось.

— Собрались вдвоём и говорите обо мне.

Услышав этот тон, Франц даже упустил момент, когда следовало бы разозлиться на то, что его только что обозвали «почтовым голубем».

— Без меня.

Голос, напоминавший воду цвета лунного света, беззвучно текущую под толстым льдом великой северной пустыни. Ледяной голос, способный погасить даже пламя в глазах.

Но Францу в нём послышался плач кита. Он не мог злиться, потому что этот голос звучал точь-в-точь как крик кита, запертого под толщей льда, которому больше некуда плыть.