Светло-зелёные глаза, полные расцветающей жизни.

Алые глаза, продолжающие жизнь, которая уже угасла.

В этих алых глазах гаснет свет, словно в остывающей куче золы после того, как всё выгорело дотла. От померкшего, будто почерневшего и мёртвого взгляда тянуло приторным запахом крови.

Точно так же, как в тот день, когда Калиан смотрел на Франца с неутихающей яростью, и в тот день, когда не сумел до конца скрыть в себе облик того, к кому уже не мог вернуться, — от этих алых глаз словно пахло кровью, а не морем.

Франц заговорил, глядя на младшего брата, запертого в одиночестве в холодной темнице из оживших призраков прошлого и беззвучно кричащего так, чтобы никто не услышал:

— Калиан.

Калиан перевёл взгляд на Франца.

Калиан оставался Калианом, а Франц — Францем. Они шли по одной жизни, но смотрели друг на друга глазами, в которых горел совершенно разный свет.

«Кто бы это ни был. Не смей никого впутывать. Не позволю никому пострадать».

Калиан, как всегда, пытался взвалить всё на свои плечи, лишь бы никто вокруг не оказался под ударом. Он всегда был таким, так что в этих ярких алых глазах без труда читалось всё, о чём он думает.

Франц, некоторое время молча смотревший в устремлённые на него глаза, вместо подробного объяснения бросил короткую фразу:

— Сядь. И не лай.

Надо же, и это говорит тот, кто, казалось, тихо сидел у себя и играл с его кошкой, как ему и было велено! Слушает только то, что хочет, является, когда вздумается, всё толкует по-своему да ещё и злится, как пожелает — что тут вообще скажешь?

Уж по крайней мере, Люси вела себя куда послушнее Франца. Но раз уж неразумный младший братец обращался с Францем, как с тихим почтовым голубем, тот, видимо, не мог не смотреть на него как на щенка.

Наблюдавший за ними Алан молча поднялся, прошёл мимо Калиана и вышел за дверь.

Алан — это не Румейн. У него хватило такта не лезть со своими вопросами в ситуацию, где его воспитанник держит собственного брата за птицу, а старший брат воспитанника отчитывает его самого как пса.

Ни один из двоих даже не покосился на тихо щёлкнувшую дверь.

Взгляд стоявшего неподвижно Калиана дрогнул. Франц же спокойно опустил глаза перед младшим братом, который и понятия не имел, насколько далеко он собирается переступить черту.

«Не знаю, действительно ли король Секреции вспомнил прежнюю личность моего брата и прислал письмо…»

Девлан — не Силика.

Сейчас Девлану нечего бояться и не о ком тревожиться.

Силика и Девлан, который улыбается, подливая смертельный яд, совершенно разные. Он — настоящая змея. Подойдёшь ближе — и ядовитые клыки убьют тебя. Погибнешь в одно мгновение. Умрёшь раньше, чем поймёшь, что тебя ужалили невидимым зубом.

— Не суй нос не в своё дело. Это моя забота.

Так что на этом — хватит.

Алан, Арсен, Арианна, Чейз и Франц. Дальше никто не должен лезть.

Снова без труда угадав мысли Калиана, Франц лениво произнёс:

— Знаешь, у меня нет привычки быть ручной пташкой, которая послушно складывает крылья и тихо дышит в клетке, которую ты для неё смастерил.

«Если тебе нужен кто-то подобный — ступай на пятый этаж Чермиля или зови обратно наследного принца Секреции, делай что хочешь. Но я — не такой».

Калиан, воззрившийся на Франца с искренним изумлением, отрезал:

— Я никогда не сажал тебя на поводок.

«Братец, неужто ты забыл, что секунду назад сам обходился с родным младшим братом как с собакой? И вообще, разве птица не лучше пса?» — так это прозвучало.

Франц откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу и, искоса глядя на Калиана снизу вверх, протянул:

— Вот и пойми: то ли ты меня не слушаешь, потому что не разбираешь человеческой речи, то ли просто мне не веришь.

То ли толстая, никчёмная стена, которую Калиан сам же вокруг себя возвёл, настолько глуха, что не пропускает ни звука, то ли он возомнил, будто все вокруг него слабаки.

— Братец сегодня уже не раз тявкнул.

Франц и сам не стал слушать возражений Калиана. Давно ли прошли те времена, когда он, растрогавшись игрой Калиана в покладистого младшего брата, сам притворялся добрым старшим братом?

Он сам не понимал почему, но этот парень и впрямь совершенно его не слушал. От этой мысли Франц нахмурился. Такая ситуация раздражала и совершенно не нравилась ему, ведь упрямством Франц ничуть не уступал Калиану.

— Сядь. Не смотри на меня сверху вниз. Раздражает.

Франц снова повторил приказ, глядя на Калиана, который стоял вытянувшись в струнку и обращался с ним как с глупым юнцом.

Калиан крепко зажмурился, изо всех сил сдерживая закипающий гнев.

Он решил проявить безграничное великодушие и простить этот горошек, который он с таким трудом спасал, оберегал и наставлял, за то, что тот вновь взбунтовался и перешёл все границы.

— Хорошо, — тихо ответил Калиан.

Мельком подумав, не свернуть ли этому избалованному наглецу макушку, которая с виду кажется такой хрупкой, что сломается от одного прикосновения, и не заняться ли делом, Калиан подошёл и опустился в кресло, где только что сидел Алан.

В воздухе витал тонкий аромат клубники.

Это пах чай с сушёной клубникой, который всегда держали наготове в кабинете Алана — где обычно водились лишь кофе да мята, — чтобы можно было заварить и подать его в любую минуту.

Калиан на мгновение задержал взгляд на прозрачно-алом чае в чашке Алана и заговорил:

— Я слушаю.

Велели сесть — он сел. Не затем же их сюда усадили, чтобы чинно распивать чаи друг напротив друга, а раз уж приказали не лаять, он намеревался просто выслушать.

— Зачем ты его вскрыл? И зачем явился сюда?

«Выкладывай всё, что хотел сказать. К чему было поднимать такой переполох, если можно было просто побыть почтовым голубем и молча передать письмо?» — сначала он хотел узнать причину.

Франц, наконец одержавший верх в этом препирательстве, начал рассказ.

Он перехватил послание от лазутчика Секреции. Слова, написанные в нём, показались ему подозрительными, поэтому он вскрыл конверт. Но если бы он просто передал письмо Калиану, чтобы тот разобрался со всем в одиночку, у того наверняка снова появилось бы лицо покойника — вот Франц и рассказал обо всём Алану. А Алан, ознакомившись с бумагами, тут же заявил, что немедленно отправляется в Секрецию.

Однако в рассказе не прозвучало ни слова о том, что именно было написано в письме, предположительно отправленном Девланом, и Калиан этого не упустил. Понимая, что Франц опустил суть намеренно, Калиан спросил:

— … А содержание письма?

Непонятно, зачем этот тип говорит так уклончиво, но если продолжать в том же духе, дело кончится дракой, и Алану придётся вернуться и разнимать их. Потому Франц, проявив широту души, коротко вздохнул и подавил досаду:

— И что ты собираешься с ним делать?

— Разве это письмо адресовано не мне? Сколько раз мне повторять, что это моё дело?

Чем глубже в это ввяжется королевская семья Кайриса, тем хуже обернётся дело, так что его слова означали: выкладывай всё, чтобы я мог придумать, как уладить это по-тихому.

В конце концов Франц без утайки пересказал короткое письмо. Алан уже уничтожил бумагу, но Франц не забыл ни единого слова и передал всё в точности.

Это странное содержание.

Выслушав весть, из которой даже нельзя было понять наверняка, знает ли отправитель правду или нет, Калиан сжал кулаки.

Забытый призрак. Стоило осознать, что этот призрак вновь протянул к нему свои руки, как Калиан с силой сжал дрожащую ладонь в кулак, пряча её от глаз Франца.

— Он наверняка знает, что третий принц Кайриса никогда не учился фехтованию. Знает и о том, что он вдруг ступил на путь меча, словно очнувшись ото сна. Знает и о моей прежней технике — той, что была у меня до того, как герцог Зигфрид указал на привычки рыцарей Секреции. Если там был лазутчик, доносивший об этом, немудрено, что у него возникли подозрения. И о нашей тесной связи с наследным принцем Чейзом, о взаимной помощи и о том, ради кого Чейз использовал своих «птиц», он тоже вполне мог прознать.

Скрыв за ровным, негромким голосом гнев, ненависть, страх, сожаление, вину и боль, Калиан посмотрел на Франца:

— Но вряд ли слова «защити снова» были написаны без умысла.

Хотя в письме не уточнялось, кого именно нужно защищать вновь, Франц сразу уловил скрытый подтекст: должно быть, речь о том, чтобы снова защитить Чейза от Девлана.

Калиан думал так же, но его терзали сомнения.

Даже если Девлан получил донесения от «птиц» и почуял неладное, в личности Калиана он всё ещё не мог быть уверен. Девлан даже предположить не мог, кем Калиан был в прошлом.

— Либо он каким-то образом напрямую вернул себе память, как наследный принц Секреции, либо просто считает меня бывшим рыцарем Секреции.

Если под словами «защити снова» подразумевался Чейз, значит, Девлан каким-то чудом обрёл утраченные воспоминания. Если же речь шла о королевской семье Секреции или о самой стране — значит, памяти у него нет, и он просто наугад пытается выманить Калиана.

— Знает он правду или нет — что ты намерен делать?

Ведь именно Девлан научил Берна расставлять двойные и тройные ловушки, чтобы загнать жертву в угол. И вот теперь Девлан расставил такую же западню для Калиана — ловушку, в которую придётся сунуть голову, даже зная, что она смертельна.

Он грозил раскрыть истинную причину перемен третьего сына Румейну — тому самому Румейну, который в глазах Девлана выглядел жалким королём, не смеющим и пикнуть под давлением знати.

Знает Девлан правду о Калиане или нет, он уверен: стоит Румейну хоть на миг усомниться в сыне, как всё, что есть у Калиана, рассыплется в прах. И раз уж в прошлом он всё потерял, Девлан убеждён, что теперь тот без колебаний бросится прямо в расставленную ловушку, лишь бы не лишиться того, что обрёл под именем Калиана.

— Собираешься пойти туда лично?

Вот о чём спрашивал Франц.

Пойдёшь ли ты сам убивать Девлана, как собирался сделать Алан? Способен ли ты на это? Сможешь ли?

— Так вот почему ты всё это затеял? — спросил Калиан, преследуемый тенью Девлана, глядя на Франца, который в своё время отвернулся от Силики.

А ведь когда-то именно Калиан пытался не допустить, чтобы Франц узнал правду о Чейзе, и сам вынудил его разорвать связь с матерью, спрашивая, сможет ли тот отпустить руку Силики.

Вся эта ситуация показалась Калиану до того нелепой, что он не сдержал усмешки.

— Ты так самоуправствуешь из страха, что я схвачусь за меч, или из страха, что не решусь его поднять?

«Ты вмешиваешься потому, что боишься, будто я отправлюсь убивать Девлана, или опасаешься, что я сгоряча попаду в его сети?»

— Какова бы ни была причина — оставь это. Иначе ты пострадаешь, брат.

Когда смешок Калиана затих, Франц опустил взгляд в чашку. Он долго молча смотрел на плавающие в настое ягоды клубники, прежде чем вновь поднять глаза.

Клубника.

Он уже не помнил, ответил ли тогда утвердительно на вопрос, любит ли её, просто чтобы от него отстали, или она и впрямь ему нравилась. Забыл ли он сам, или о нём забыли — вспомнить не получалось.

А знал ли ответ тот ребёнок?

Понимая, что за всю жизнь так и не сможет задать этот вопрос ушедшему, Франц смотрел на того, кто до самой смерти не даст ему на него ответа. Глядя в эти тёмно-алые глаза, похожие на налитый в чашку чай, Франц твёрдо сказал:

— Я не самоуправствую. Я веду себя как старший брат.

«Так что хватит выпендриваться и перестань смотреть на меня свысока».

— Калиан.

«Мне не нужно знать, сколько тебе лет на самом деле и какое имя ты носил».

В этот раз он не сделает ничего, о чём потом пришлось бы жалеть.

— Поэтому хватит тявкать и просто позволь мне помочь. А то раздражает.

Франц произнёс это, даже не догадываясь, какая буря противоречивых чувств охватила Калиана, услышавшего, что парень, словно стебель брокколи, которого он сам же с таким трудом выходил, вдруг вознамерился вести себя как настоящий старший брат. В душе Калиана пронёсся целый ураган ярости и растерянности. Он почувствовал, что не может ни рассмеяться, ни заплакать, впервые так отчётливо осознав, до чего же невыносимым бывает старший брат.

— Ладно, — только и вымолвил он.