Едва уловимый сладковатый аромат поднимался от чая, заваренного из лепестков гортензии.

Чейз, задумчиво разглядывавший плавающие в чашке лепестки, слабо улыбнулся:

— Ты ведь не подмешала туда чего-нибудь, чтобы я снова уснул?

Он не собирался винить ее за передышку, подаренную столь бесцеремонным способом, воспоминание о котором теперь казалось чужим и далеким. Чейз лучше кого бы то ни было знал: Арианна никогда не сделает того, что могло бы пойти ему во вред.

Арианна ответила ровным тоном, словно речь шла о самых обыденных вещах, даже не пытаясь скрыть, что именно находилось в мятном чае, который она лично подала ему чуть раньше:

— Этот чай заварен, чтобы вы взбодрились. Раз уж вы так сладко выспались, пора приниматься за дела.

— Арианна.

Чейз, попытавшийся было отшутиться, посерьезнел и пристально посмотрел ей в глаза:

— Не делай этого.

Арианна сделала глоток с таким видом, будто не понимала истинного смысла его слов, за которыми скрывалось слишком много недосказанного. Глубокая, густая сладость, совершенно не похожая на сахарную, заполнила рот.

— Не заходи слишком далеко. Не делай лишнего и не тревожься обо мне.

Голос наследного принца звучал мягко, но во взгляде читалась непреклонная воля.

— Мне не угрожает такая опасность, как ты думаешь. И если потребуется, я не стану уклоняться от удара.

Все лепестки гортензии в фарфоровой чашке были ослепительно белыми.

Чейз знал, что этот цветок способен в любой момент сменить цвет на лиловый, лазурный или розовый — стоит лишь измениться почве, на которой он растет.

Чейз тоже изменился.

Прощение собственной совести его больше не волновало. Предлог всегда можно создать, а любое оправдание — в конечном счете лишь самообман.

Если даже бездушный цветок меняет свой окрас от перемены земли под корнями, то почему не может измениться человек?

«Раньше у нее были длинные уши, но она их обрезала. Она немая, но бранится на языке жестов так, что любому достанется. Любит птиц и собак. А еще обожает мороженое. И… часто улыбается».

Один из белых лепестков медленно пошел ко дну. И в тот же миг в памяти Чейза всплыл обрывок давнего разговора.

«… Она жива. А значит, все в порядке».

То, что потерял Берн. И то, что он обрел взамен.

Единственное, что Берн, лишившийся в своей прошлой жизни абсолютно всего, сумел получить взамен неисчислимых утрат.

Это была Хина.

И для Чейза этого было более чем достаточно. Он не нуждался в индульгенциях. Если Девлан посмеет притащить Калиана и Хину на эту землю, Чейз сделает все возможное, чтобы помешать ему. Пойдет на любые меры, но не допустит этого.

Он поклялся себе.

— Поэтому не причиняй этому ребенку боли. Прошу тебя.

«Не толкай дитя, стоящее на краю бездны, еще глубже. Пожалуйста».

— Нет.

Ответ Арианны прозвучал резко и безапелляционно.

Она прекрасно знала, что Чейз догадался о ее разговоре с Калианом. Встретившись взглядом с его фиалковыми глазами, видевшими насквозь все тайны, доверенные принцу Кайриса, Арианна заговорила вновь:

— Я верю вам. Верю вашей истории. Верю всему, что случилось, всему, что должно произойти, и тому, как мы закончили. Я ни на мгновение не сомневаюсь в вашей правде.

С этими словами она указала пальцем куда-то за пределы кабинета:

— Но если этот человек останется в живых, нас ждет то же самое. Мы пойдем той же дорогой, спрячемся в тени вашего брата и в конце концов погибнем точно так же. Я верю каждому слову. И даже не зная правды о будущем, я нашла бы сотню причин, почему этот человек должен исчезнуть. И единственная причина, почему я до сих пор не привела Тэйлана в покои короля, — это вы сами.

Как бы ни менялся цвет лепестков, гортензия все равно останется гортензией.

Белая, розовая или лазурная — это цветок гортензии. Она никогда не превратится в раньери, адинию или синасту.

А Чейз навсегда останется Чейзом.

— Что плохого в том, чтобы задеть его чувства прямо сейчас? Он от этого не умрет. Что страшного в том, чтобы однажды сыграть роль злодея? Все вокруг живут, совершая дурные поступки. Ваш младший брат вовсе не так слаб, как вам кажется. Вы сами сказали, что вокруг него теперь полно надежных людей. Так зачем вам взваливать всё на свои плечи? Не лезьте на рожон, поберегите себя. Ваш брат сам позаботится о своей целительнице. А я… я позабочусь о вас, раз уж вы вечно мучаетесь бессонницей и заливаете тоску вином.

Ошеломленный ее отповедью, Чейз закрыл лицо ладонью. Из груди вырвался тихий, глухой смешок.

В этом смехе сквозила горькая самоирония человека, осознавшего собственную беспомощность.

— И кто же тогда защитит тебя, Арианна?

— Моя мама.

Смех Чейза стал чуточку громче от столь прямолинейного ответа. Арианна, не став расспрашивать, как давно он вообще смеялся в последний раз, лишь сделала еще один глоток чая. Чейз, отсмеявшись, с улыбкой продолжил:

— А кто защитит маркизу Лин?

— Мама — из тех людей, которым защита не требуется вовсе.

— Вот как.

Чай из гортензии оказался ничуть не хуже мятного.

Он уступал сахару в приторности, но именно эта тонкая, мягкая сладость пришлась Чейзу по душе.

— Но я ведь больше не пью так много, как раньше.

— Вы пьете больше, чем до поездки в Кайрис.

— Ну, хотя бы иногда можно же…

— Помолчите.

«… Угу».

Люси любила вещи, которые невозможно было удержать в лапах.

Ей нравились дождевые струи, сбегающие по стеклу, и ускользающие солнечные зайчики. Она упорно охотилась за тем, что нельзя поймать.

Трудно было сказать, у кого она научилась этому упрямству. Уж точно ни хозяин Люси, Калиан, ни заботившаяся о ней Хина, ни любимец кошки Франц никогда не учили ее подобной жадности.

— Люси.

Франц позвал кошку, видя, как отчаянно она пытается поймать полосу солнечного света, пробивающуюся сквозь раму. Ему не хотелось, чтобы она разочаровывалась, хватаясь за пустоту.

— Мяу-у.

В этом звуке слышалось недоумение — почему эта штука не ловится? — и одновременно требование помочь. Франц вздохнул и повторил:

— Иди сюда.

— Мяу.

Когда ей вздумается, она ходит за ним по пятам, а когда зовешь — сидит на месте и жалобно мяукает издалека. Не зная, глупа ли кошка или пытается сказать что-то еще, Франц просто подошел к ней и поднял серебристо-белое создание на руки.

Хоть она была еще молода, но заметно подросла.

Настолько, что уже не могла протиснуться в дверную щель. Из-за этого внизу каждой двери с первого по четвертый этаж дворца Чермиль пришлось прорезать маленькие створки. Даже в павильоне Вильгельма провели похожую переделку. Франц припомнил, как Рерик с умилением рассказывал, что появление этой крохи все восприняли словно дыхание весны, и ни один слуга не счел переделки в тягость.

Так или иначе, с того самого дня Люси росла не по дням, а по часам, выпрашивая лакомства во всех уголках дворца, и стала весьма увесистой. Раньше, поднимая ее, Франц чувствовал лишь легкий пушистый комок, теперь же казалось, будто кошачье тело вытягивается до бесконечности.

Придерживая Люси под задние лапы, Франц тихо хмыкнул, гадая, кошка перед ним или белая ласка.

— Мя!

Люси сердито заворчала, словно поняв насмешку, скрытую в его улыбке.

— Я просто посмеялся, чего ты взъелась?

Франц, не привыкший уступать кому бы то ни было, тут же огрызнулся в ответ. На каждое кошачье «мяу» он находил веское возражение.

Увидь Рерик своего господина за столь нелепым спором, камердинер наверняка решил бы, что к завтрашнему утру наступит конец света. Но Франц еще добрых четверть часа самозабвенно препирался с кошкой.

Ближе к полудню Люси устроилась на коленях принца, долго месила его бедра лапами, издавая странные булькающие звуки, а затем сладко задремала.

«Я — Люси, кошка принца Калиана, которая больше любит принца Франца».

Поглядывая на забавный ошейник, надпись на котором со временем стала длиннее самого ремешка, Франц закрыл глаза, вторя дремоте питомицы.

«Мой старший брат, у которого никогда ничего не было, а потому ему нечего было терять».

Калиан утверждал, что даже обретя все, он все равно останется несчастен. И Франца внезапно обожгла догадка.

Этот мальчишка, не имевший ничего в прошлом, теперь взвалил на свои плечи слишком много того, что обязан защитить. Должно быть, именно поэтому на его лице застыла эта смертная тоска. Или, быть может, он так мучился оттого, что теперь ему было что терять?

С этой мыслью Франц бесшумно распахнул глаза.

Младший брат так и не назвал ему забытых имен, не поведал о минувших годах, а лишь твердил о китах, которых Франц в глаза не видел. Принц тяжело вздохнул, размышляя о том, что вместо преодоления разницы в возрасте ему теперь приходится терпеть чужие культурные причуды другого государства.

Он-то думал, Калиан не притронулся к кофе из-за запаха раньери.

«А он не стал пить его из-за рыбного запаха моря».

Зачем было ставить перед собой кофе, который ты так жаждал выпить, чтобы затем не сделать ни глотка и вместо этого смести гору еды? Теряясь в догадках, Франц вновь сомкнул веки.

Письмо так и осталось нераспечатанным.

— Надеюсь, это не прошение об отставке?

Калиан перевел взгляд на запечатанный конверт, лежавший перед Арсеном, которого в качестве наказания заставили дожидаться аудиенции, пока принц обсуждал наряды с главным портным Шаттеном.

Арсен замотал головой с таким видом, будто при первой же возможности готов был удрать через кошачий лаз, прорезанный для Люси:

— Это объяснительная записка, Ваше Высочество. Я рассудил, что если принесу прошение об отставке, меня вычеркнут не из списков «Валкана», а сразу из списков живых. Так что я просто… очень глубоко раскаялся.

Прошение об отставке отменяется, но вместо официальных извинений он принес «объяснительную записку». Сама формулировка была настолько в духе магов, что Калиан, снедаемый любопытством, с предвкушением посмотрел на конверт:

— Почитаю, когда станет скучно.

С этими словами он отложил письмо на край стола, так и не сломав печать.

Судя по спокойному тону Калиана, река Сенъю в ближайшее время вряд ли покроется погребальными цветами аннерусии, и Арсен с облегчением перевел дух.

Впрочем, следом пришла запоздалая мысль: теперь придется ломать голову над тем, как выкрасть и уничтожить письмо, обреченное сгинуть в зачарованном сейфе в спальне мага и Мастера меча на третьем этаже дворца Чермиль, защищенного древней магией Сиспаниан.

«Может, взорвать к чертям весь сейф целиком?»

Но стоило полоумному магу задуматься о взломе, совершенно не заботясь о том, как он вообще проникнет во дворец, как он тут же вспомнил: благодаря щедрым карманным деньгам, регулярно доставаемым Калианом из этого самого сейфа, его собственный кошелек стал лишь толще после лишения жалованья.

Разве Калиан не выплачивал ему двойной оклад из личных средств взамен урезанного за взрыв дворца Хейсия? Нет, сейф трогать категорически нельзя.

— Ваше Высочество, может, вы прочтете ее прямо сейчас? Или сразу сожжете?

— Зачем? Это же так забавно.

С какой стати ему вскрывать чистосердечное раскаяние Арсена сию секунду?

Когда-нибудь, когда дышать станет еще тяжелее, чем сегодня, вот тогда он и распечатает конверт. Письма магов всегда превосходили самые смелые ожидания, так что приберечь его стоит на тот день, когда даже подъем на четвертый этаж к вечно жующему горох Францу не принесет облегчения.

С этой мыслью Калиан лукаво прищурился:

— Лорд Герц.

— Да, Ваше Высочество?

Зеленый чай, настоянный на сушеной груше, источал прохладный, но тонкий сладковатый аромат. Калиан подумал, что этот запах удивительно подходит Арсену.

Аромат напомнил ему об океане под лунным небом Секреции, а затем — об искусственном озере в ту ночь, когда алые языки пламени взметнулись к небесам. Калиан, которому этот чай пришелся по душе — по крайней мере, сегодня, — слабо улыбнулся:

— Ради чего живет милорд?

Застигнутый врасплох столь неожиданным вопросом, Арсен несколько секунд растерянно смотрел на Калиана, затем опустил взгляд на кусочек сушеной груши на дне чашки и покосился на собственное покаянное письмо.

Не понимая, к чему клонит принц, Арсен ответил нарочито беспечным тоном:

— Я просто плыву по течению событий.

Заметив озадаченность во взгляде Калиана, пытавшегося уловить скрытый смысл, Арсен вдруг улыбнулся на удивление зрелой, взрослой улыбкой:

— Я храню заветы своего учителя. Храню гордость перед командующим корпусом. Храню свои убеждения перед принцем, нашим вице-командующим. И свято берегу свою трусость перед главой Союза магов.

Перечислив все, что ему довелось защищать в этой жизни, Арсен подвел черту:

— А еще я защищаю «Валкан».

Не один Калиан нес на себе бремя долга; в этом мире каждый жил, оберегая то, что было ему дорого. И Калиан сделал еще один глоток перед лицом этого обещания защитить его.

Опустив чашку, принц посмотрел на Арсена чистыми, рубиново-красными глазами:

— В таком случае добавьте к этому списку еще кое-что.

— Что еще мне нужно защитить? И от кого?

Будь то сторонники дома Бриссен, организация «Зион» или безликие враги из тени.

Или даже сам король Секреции. От всех них.

— Защитите то место, где я однажды сяду.

«Используйте всю вашу силу и власть, чтобы расчистить препятствия на моем пути и уберечь дорогу, лежащую передо мной. Защитите меня».

«Если вы сделаете это, я сам разберусь с Эваном, защищу Франца, взойду во дворец Камильон, найду эльфов и выведу на чистую воду "Зион". Я защищу Рэнделла, уберегу Румейна и, быть может, спасу весь этот проклятый мир».

«И тогда…»

— Я смогу защитить одну лишь Хину.

Именно об этом Калиан попросил мага, который в прошлой жизни лишил его всего, что он защищал до последнего вздоха.