Велено было склониться и оказать должное почтение.

Едва услышав эти слова, каждый из присутствующих дворян тотчас вспомнил кого-то из знакомых. Кто-то — друзей, кто-то — родню, а кто-то — взрослых детей.

Объединяло их одно: все эти люди не сумели явиться сюда в силу собственных обстоятельств.

И теперь гости искренне сокрушались, что те пропустили банкет и не видят своими глазами разворачивавшегося зрелища, а заодно ломали голову над тем, в каких бы красках пересказать им эту сцену, чтобы звучала она как можно достовернее.

Вне зависимости от того, принадлежали ли дворяне к лагерю Эвана или нет, первыми в голову им пришли именно такие светские думы.

«О чём же они успели перемолвиться за столь короткое время, что сам принц дошёл до таких речей?»

Принц Калиан и маркиз Эван Бриссен.

Разве в прошлом они не объединили усилия, чтобы изгнать Силику?

Да и с Францем Калиан ладил прекрасно — по крайней мере, именно так всё выглядело в глазах знати ещё миг назад. Но раз уж за это время между ним и Эваном состоялся какой-то разговор, неужели Калиан и впрямь требует от маркиза склонить голову?

«Но как ни крути, не слишком ли это заносчиво… по отношению к маркизу?»

А в конце этих размышлений сторонники Эвана пришли к другому выводу.

Пусть Эван и носит титул маркиза, стоящий ниже принца, но в этом зале он — один из трёх самых высокопоставленных людей. Приказ склониться, отданный такому человеку, едва ли показался бы им просто забавным зрелищем.

«Окажись я на его месте…»

Принц, который ещё даже не взошёл на трон. Следом невольно возникала мысль о том, как следовало бы поступить, прозвучи подобные слова в их собственный адрес. И ещё одна тревога:

«Не случится ли чего похуже, когда принц Калиан займёт престол?»

Если принц уже сейчас бросает такое самому маркизу, то при мысли о том, как он станет обращаться с дворянами куда более низкого ранга, взойдя в далёком будущем на трон, в груди уже закипали тревога и ропот.

— Маркиз Бриссен.

Калиан окликнул Эвана вновь, разорвав тишину, в которой, казалось, можно было расслышать даже то, как суетливо бегают взгляды множества гостей.

На краю поля зрения Калиана мелькнул Леннон, стоявший в отдалении и тщетно пытавшийся понять, что происходит.

Подумав о нём, Калиан ощутил раздражение.

Едва тихо убрали Леннона со сцены, как его снова вытащили на свет — похоже, придётся избавляться от него по второму кругу.

От этой досадной мысли улыбка Калиана стала чуть глубже. Брови Эвана, напротив, сошлись на переносице ещё теснее.

«Улыбается?»

Недавно Эвана беспокоило, что ауры Калиана не видно, но теперь эта мысль вылетела у него из головы. В этот миг ему хотелось лишь одного — вырвать эти два кроваво-алых глаза.

Удостой он его хоть беглого взгляда, можно было бы прицепиться к этому как к предлогу, но, если подумать, Эван и впрямь не поздоровался. Однако при всём при том в зале было слишком много глаз; согни он сейчас спину, как того требовал Калиан, и множество дворян, словно только этого и ждавших, тут же отвернутся от дома Бриссен.

Непроизвольно подавив прорвавшуюся было жажду крови, Эван из последних сил постарался унять бушующее нутро. Он заставил себя шевелить мозгами, к чему прежде прибегал нечасто, лихорадочно выискивая, как бы достойно повести себя в такой переделке.

Разумеется, выходить из себя нельзя.

Стоит вырваться сейчас хоть искре убийственной ауры — и всё кончится в тот же день. И дело вовсе не в Калиане перед ним. Рыцари Каэлы, охраняющие Румейна, учуют это мгновенно, а тогда Румейн…

«Постой. Здесь же Румейн».

Разве принц не смеет сейчас требовать от дворянина почтения прямо на глазах у короля Румейна?

«Как это ты велишь мне оказывать почести тебе, ни во что не ставя Румейна?»

Брови Эвана сошлись ещё сильнее, когда в голове у него созрела хитроумная уловка, способная вытащить его из этой западни.

Калиан, будто терпеливо дожидавшийся, пока Эван перестанет ломать голову, медленно стёр с лица безупречную улыбку и чуть сдвинулся в сторону Румейна. Держась на некотором расстоянии от короля, он заговорил голосом столь же звонким и суровым, чтобы его слышал каждый в притихшем Павильоне Зигфрида:

— Неужто мне следует учить вас даже тому, как выражать почтение его величеству? Или дом Бриссен решил вовсе не оказывать уважения королю?

Словно кот, сверху вниз взирающий на мышь, что мечется в поисках лазейки.

Словно кот, нарочно оставивший норку открытой и с забавой наблюдающий, как скоро лакомая добыча сама до неё добежит. Голос его звучал именно так, будто кот лениво опустил лапу прямо перед носом мыши, бросившейся к с трудом найденному выходу, и удовлетворённо мяукнул.

Скрежет.

Уши Калиана уловили скрип плотно стиснутых зубов Эвана. Но Калиан продолжал смотреть на него так, словно ничего не слышал.

Калиан спровоцировал Эвана, ни во что не ставя его титул и откровенно унижая. И поначалу он явно требовал поклониться именно ему самому — держался столь заносчиво, словно и Румейн, и все остальные должны были преклонить перед ним колени без лишних разговоров.

А теперь прикрылся именем Румейна.

Велел проявить почтение Румейну, а не себе.

«Да почему здесь нет Франца?!»

Франца, который должен был вставить слово или вступиться за Эвана, рядом не было. А Румейн хранил молчание, не сводя взгляда с Калиана и Эвана. Он просто наблюдал с бесстрастным лицом.

У Румейна не было ни единой причины вмешиваться.

Когда принц отчитывает вельможу за недостаток учтивости перед королём, нет ни повода, ни нужды его останавливать. Румейн прекрасно понимал, что промолчать сейчас — самое мудрое решение.

Не мог Румейн не знать и того, что на самом деле речь шла вовсе не о почтении к нему. Наверное, именно поэтому он и не проронил ни звука, даже видя, как Калиан, словно встав между Эваном и им самим, требует от маркиза проявить уважение.

«Пути к бегству нет».

Стоило прозвучать имени короля, как у Эвана не осталось ни единой лазейки. Гости, миг назад осуждавшие высокомерие Калиана, враз озадачились. Он, оказывается, рассердился из-за неуважения к Румейну, а вовсе не к себе. Что ещё тут можно было возразить?

В конце концов Эван повернул голову к Румейну и медленно согнул спину.

— Хоть и с опозданием, но… приветствую ваше величество короля.

Румейн молча кивнул.

Едва он принял поклон Эвана, уголки губ Калиана, перекрывшего единственную нарочно оставленную лазейку, изогнулись в самой глубокой усмешке за весь сегодняшний день.

Он снова беззвучно усмехнулся.

Эван медленно разогнулся и перевёл взгляд обратно на Калиана. Зелёные глаза, более тёмные, чем у Франца, буравили пару кроваво-алых глаз, в которых плескалось довольство хищника.

Выдержав этот взгляд, Калиан мягко улыбнулся и с кротким выражением лица, которое невозможно было описать иначе как милосердием правителя, неспешно произнёс:

— Мне отдельно кланяться не нужно, так что возвращайтесь на своё место, маркиз.

В голосе его звучало великодушие человека королевской крови — пусть и скромного происхождения, но благороднее и милостивее кого бы то ни было.

Кирие негромко сказал, глядя на руки мага, засветившиеся голубым сиянием:

— Не надо.

Кирие изрядно нервничал: он понятия не имел, что выкинет сидящий перед ним маг льда, если окончательно потеряет рассудок, и не был уверен, что сумеет его удержать.

— Я…

Арсен, смотревший на Кирие холодным взглядом, разомкнул губы. Из груди его вырвался голос человека, явно сдерживающего себя из последних сил:

— Разве у меня есть причина терпеть это?

— Да, есть.

Кирие тихо вздохнул. По правде говоря, ему и самому приходилось сдерживаться, чтобы не сбежать прямо сейчас, отчего вид у него был довольно сердитый:

— Жареная курица становится невкусной, если её заморозить.

Тогда Арсен убрал руку от блюда, которое едва не превратил в лёд.

Кирие, загораживавший дымящуюся, только что поджаренную курицу рядом с двумя тарелками, уже доверху заваленными промёрзшими кусками, снова открыл рот:

— Заморозите ещё раз — и я просто уйду.

— Ох, ну так не годится. Пить одному скучно.

Если пить одному скучно, нечего было морозить курицу. Или сидел бы смирно и пил свои три кружки. Но нет, он нёс какую-то околесицу про то, что настроение сегодня дрянь и выпивка не в радость, и тут же заказывал новую порцию.

Если Кирие и открыл сегодня что-то новое, так только то, сколько пива на самом деле может влезть в Арсена, да ещё то, что тот, оказывается, обожает горячую жареную курицу — которая, увы, так «красиво» смотрится во льду.

Неизвестно, догадывался ли он о горьких переживаниях Кирие. Осушив залпом четвёртую кружку пива, Арсен снова заговорил:

— Я же, сэр Берн…

— Вы уже шесть раз повторили, как здорово было бы стоять сегодня рядом с принцем Калианом в этой белой мантии.

«Так что заткнитесь уже, пока всё не пошло прахом».

Арсен ухмыльнулся и покачал головой, уловив весь смысл этой реплики, процеженной сквозь зубы.

— Нет-нет, я вовсе не о том. Выслушайте меня, сэр Берн.

Кирие сжал кулаки.

Дела свои этот тип делал исправно и особых хлопот не доставлял, да и при близком знакомстве не казался таким уж психом — но не прикажи Калиан с ним поладить, Кирие давно бы уже огрел его по затылку.

Осознав наконец, что «не такой уж и псих» — это сугубо с точки зрения Калиана, Кирие покорно кивнул. Мол, валяйте, говорите что угодно.

— Я же вице-командующий «Валкана», Берн… то есть сэр Берн. Будь я в такой день подле принца, не пришлось бы волноваться, что этот старый маркиз, мерзкий, как пережёванная и выплюнутая полынь, вздумает лезть на нашего принца. Так вот, сэр Берн, скажите мне на милость, с какой стати я должен терпеть все выходки принца-заместителя и сносить обиды, служа под началом командующего, который делит со мной кабинет, а перед нашим принцем соловьём заливается? Всё ведь ради того, чтобы в такой день стоять рядом со своим принцем!

«А вы знаете, что из-за вас я сам не могу стоять рядом с принцем и сижу тут, охраняя жареную курицу?»

Кирие с точно таким выражением на лице в конце концов поднял руку. Эту фразу он слышал уже в четвёртый раз, а потому счёл, что вполне можно просто уложить его спать. Разве не достаточно он на сегодня исполнил долг собутыльника?

Но Арсен снова открыл рот и продолжил изливать душу:

— Вот наш учитель говорил, сэр Берн: магу ничего больше не нужно, только следовать за тем, кто хоть чуточку умнее его самого. Я как следует об этом подумал и понял, что нашёл подходящего человека, сэр Берн. Но я и по собственной воле ничего сделать не могу. Выходит, и следовать за ним не могу. А тут ещё принц, что у нас заместителем, велит мне возвращаться к нашему принцу… Ну что он вообще творит, разве я не прав, сэр Берн?

Ему всей душой хотелось всюду следовать за Калианом, но положение самого Калиана не позволяло этого, да и за Франца душа болела — вот Арсен и досадовал, и злился из-за того, что Франц так упрямо пытается отослать его обратно к Калиану.

— И вот я подумал, сэр Берн…

Сказав это, Арсен мило улыбнулся и добавил:

— Может, мне сегодня самому заглянуть в особняк маркиза…

Хрясь!

Да, иначе было просто нельзя.

Неизвестно, что бы он натворил, заявившись в особняк маркиза, так что это был единственный и лучший способ успокоить вице-командующего корпусом «Валкан», в голове которого явно роились страшные замыслы. Раз уж он сам о последствиях не думает, что ещё оставалось делать?

Убедившись, что рухнувший от удара по затылку Арсен крепко отключился, Кирие поднял чуть остывший кусочек жареной курицы и спокойно проговорил:

— Поспите.

То, что он вложил в удар чуть больше силы, чем требовалось, вышло совершенно случайно и ни в коем случае не было продиктовано личной неприязнью. Ничего не попишешь.

Эх, вот если бы курица ещё не остыла, было бы совсем славно.

Она была самой жизнью для Калиана.

От улыбки, что теплее солнечного света, всё внутри оттаивало, а тепло этих маленьких пальчиков, казалось, могло растопить замёрзшее сердце. Да, Хина. Она была таким драгоценным даром, что одно её существование давало Калиану повод дышать.

Но что это был за плащ, который наша ненаглядная Хина явно так старательно сложила?

Свёрнутый ровным прямоугольником плащ без единой торчащей складки. По всему видно, что аккуратный свёрток — дело рук Хины, но с чего бы ей складывать твой проклятый плащ, который так приглянулся Рэйвену? Кстати говоря, с сегодняшнего дня мы с тобой на некоторое время стали ровесниками. Ты хоть знаешь об этом? Едва сдержал желание выпалить: «Я от тебя не отстану». И даже спарринг не предложил, и ни разу не выругался.

— Падают голубые звёзды.

Калиан, на мгновение возгордившийся тем, сколько терпения проявил за сегодняшний день, произнёс это вслух.

Он заглянул повидать Арсена, но того не оказалось на месте — зато у окна стоял Горошек, с виду напоминавший горошину, которую варили дня два кряду. Так что Калиан просто опустился на диван, взглянул на плащ на диване напротив и вдруг обронил эти слова.

Просто так.

Вспомнился ребёнок, который и вправду заслуживал поздравлений.

Вспомнился день, который действительно стоило праздновать.

Просто так.

— Это длится совсем недолго, но есть день, прекраснее которого нет на всём свете. Иногда он наступает, а иногда нет, поэтому когда-то меня поздравляли, а когда-то — нет. Так уж повелось.

Хоть это и прозвучало так же внезапно и не к месту, как и всегда, о Времени Серенти знали все. Поэтому и Франц понял, о чём идёт речь.

Франц тихо повернул голову и посмотрел на сидящего позади брата. Задавался вопросом: кто же на самом деле произносит эти слова, скрываясь под чужим обличьем?

— Просыпаться вот так по утрам, получать красные цветы, поздравления, праздничное вино… Встречать такой день немного совестно, но в то же время на душе странно.

Дослушав до этого места, Франц без единого слова снял с вешалки пиджак и надел его.

Пусть все прочие сложные дела он оставил позади, но выходить в одной сорочке из Павильона Вильгельма, где всё ещё расхаживали дворяне, он не мог.

А затем коротко бросил младшему брату, в речах которого порой сквозила не столько разница в возрасте, сколько пропасть целых поколений:

— Есть хочу.

Услышав это предложение бросить пустые разговоры и пойти поесть, Калиан широко улыбнулся и поднялся на ноги:

— Идём.

Просыпайся, мой милый малыш.

В ночном небе расцвела голубая звезда.

Ты родился в столь прекрасный день,

А значит, один лишь ты — особенный.

Множество звёзд радуются твоему дню рождения, которого нет нигде на свете.