Румейн неспешно снял очки, отложил их в сторону и поднял взгляд.

В его глазах, обычно спокойных и безмятежных, словно глубокие воды, в которых не различить ни малейшего течения, сегодня читалось немало эмоций. Сначала гнев, затем досада, следом — глубокое раздражение, а под конец и вовсе сожаление.

Если перевести это на слова: злость от того, что ему вообще приходится подобное выслушивать; досада от невозможности дать достойный отпор; раздражение от мысли, как долго ещё придётся это терпеть; и горькое сожаление о былых временах, когда он с этим человеком водил дружбу.

«До меня дошли вести, что в Кайрис, который всегда ждал весны, весна всё-таки пришла. Как же выразить словами радость, переполняющую моё сердце…» — письмо пестрело совершенно не свойственным отправителю витиеватым красноречием.

«Отправляй скорее своего третьего сына, который, говорят, помолвлен с моей дочерью. Скучно мне».

Письмо с изящно переиначенным смыслом приходило каждый день, слово в слово, без малейших изменений. Становилось ясно: отправитель не отступится, пока не получит ответа.

Но поскольку послание исходило от единственного герцога в стране, Румейн не мог ни сжечь его, ни разорвать, ни хотя бы вволю скомкать. С глубоким вздохом он аккуратно сложил лист и передал его камергеру Раулю.

Алан, устроившийся поодаль на диване и наблюдавший за происходящим с живым интересом, точно за поединком магов, наконец подал голос:

— Вот так воспользовались чужим ребёнком, а в итоге придётся и младшего принца из дома отдавать.

Сказав это с видом человека, наблюдающего за пожаром с другого берега, он подцепил вилкой ломтик абрикоса с тарта и отправил в рот. Нежные, томлёные в сахаре абрикосы пришлись Алану весьма по вкусу.

Впрочем, Слейман вряд ли всерьёз рассчитывал заполучить Калиана в зятья — скорее, в своей привычной манере подшучивал над Румейном, упрекая того за попытку нажиться на драгоценном имени Димиреи. Знал ли он, что Румейн уже пообещал девушке достойную награду, или нет, — Слейман просто дразнил старого друга.

И хотя король прекрасно понимал, что это лишь беззлобная шалость, легче ему не становилось. Каким бы невинным ни казалось содержание писем, речь шла об отношениях между королевским домом и герцогством. Даже если отправителем был Слейман, Румейн не мог ни пропустить эти послания мимо ушей, ни ответить на них сдуру всерьёз.

— А если подумать, отослать принца — не такая уж и плохая идея.

Он имел в виду — отправить Калиана в земли Зигфридов.

Не так давно Алан уже приходил с бумагами о расширении корпуса «Валкан» и заодно потребовал посвятить в рыцари одного из телохранителей Калиана.

Поскольку о прошлом Кирие и Хины ничего не было известно, именно Румейн в своё время велел вписать их в реестр как простолюдинов из поместья Уитлин под фамилией «Берн». Вспомнив об этом, король выразил сомнение: можно ли доверить охрану Калиана такому слуге? На что получил ответ: волноваться не стоит, ведь этот парень заботится о принце куда лучше него самого. От этого Румейн тогда порядком приуныл.

А теперь ему предлагали и вовсе сбыть Калиана к Зигфридам. Конечно, это была шутка, но и без того расстроенного короля она задела за живое.

— Похоже, для маркиза Манасила всё это — лишь забавное зрелище.

Алан слегка улыбнулся и снова взялся за вилку. Отправив в рот ещё пару абрикосов с тарта, он запил их чаем, благоухавшим лаймом и мятой.

— Забавно, вот я и выкроил минутку в своём плотном графике, чтобы полюбоваться.

Когда ещё доведётся увидеть, как Слейман так изводит Румейна за то, что тот закрыл глаза на слухи о помолвке Калиана и Димиреи, решив обратить их в свершившийся факт ради собственной выгоды?

Румейн тихо вздохнул, ковыряя вилкой абрикосы, и подумал: найдётся ли вообще на свете кто-то, способный заставить этого мага прикусить язык?

— К тому же, если принц Калиан и впрямь отправится к Зигфридам, я буду только рад. Уж лучше ему отдыхать на заднем дворе герцогского замка — там куда спокойнее и безопаснее, чем принимать этот бумажный трон, на котором сейчас сидит Ваше Величество.

Не так давно герцог заявлял, что прибыл в Кайрис вручить Калиану венец, а теперь вот как запел: выпьем, мол, по бокалу да и сыграем государственную свадьбу.

Ещё недавно все так переживали, что станет с Калианом, когда он откажется от места наследного принца, а теперь Зигфрид требует прислать его к себе. И в голосе Алана слышалась такая усмешка, что не поймёшь, шутит он или говорит серьёзно.

Румейн снова вздохнул.

Алан, видя это, подцепил последний абрикос с развороченного тарта, съел его и произнёс:

— Отправьте ему пару бутылок доброй выпивки, и он сразу утихомирится, разве нет? Только не вздумайте оправдываться или извиняться.

Хоть в чём-то архимаг дал дельный совет.

Он предлагал просто послать вино без лишних объяснений — пусть Слейман сам гадает, что это значит, а Румейну лучше попросту отмолчаться.

Так или иначе, подобный брак всё равно никогда бы не состоялся. Ни Калиан не отказался бы от короны ради того, чтобы прийти в дом Зигфридов зятем, ни Димирея не уступила бы герцогство, чтобы стать королевой.

Но вместо того, чтобы прямо опровергнуть слухи, обе стороны предпочли оставить всё как есть и посмотреть, какую выгоду удастся из этого извлечь. Сами «жених с невестой» давно обо всём условились.

— Вам ведь нужно поддерживать с герцогством хотя бы видимость добрых отношений, чтобы знать не отвернулась, когда выяснит, что за душой у принца Калиана нет ни гроша?

Румейн, уже открывший было рот, чтобы напомнить, с чего бы ему потакать выходкам отца Димиреи, пусть тот и зовётся Слейманом, тут же замолчал.

Он прекрасно представлял, какой язвительной отповедью одарит его маг, никогда не ошибающийся в суждениях, и потому лишь молча кивнул.

Можно ли и дальше называть это сном?

Или лучше сказать — отголосками прошлого? А может, воспоминаниями о другой своей жизни, прожитой где-то там, далеко?

Чейз тихо открыл глаза, перебирая в памяти картины, которым с трудом находилось название. Сквозь опущенные перед сном шторы пробивался яркий утренний свет.

Прежде он не мог сомкнуть глаз до самого рассвета и едва просыпался к полудню, но в последнее время всё изменилось. Сон стал долгим — потому что сны и вправду не прекращались. Чейз и не пытался заставить себя проснуться, позволяя этим видениям течь дальше и стараясь запомнить каждую деталь.

Вскоре он бесшумно приподнялся на постели, стараясь не издать ни звука, и прошептал едва слышно:

— Неожиданный выдался сон.

Ему хотелось увидеть во сне больше подробностей о том, о чём просил Калиан, но, возможно, из-за долгого сна всплыли совсем иные воспоминания — те, о которых он даже не задумывался.

Издав тихий вздох, который не мог донестись за дверь, Чейз перевёл взгляд на выход из покоев.

Тэйлан Кастрин.

Ныне — наставник и телохранитель Чейза. А в прошлом — учитель Берна и личный страж Девлана, сильнейший Мастер меча на всём континенте.

Поскольку ему было велено не беспокоить принца во время сна, сэр Кастрин оставался за дверью, пока из покоев не доносилось ни звука. Чейз встал абсолютно бесшумно, чтобы рыцарь не заметил, что он уже проснулся.

Он не хотел, чтобы Тэйлан увидел смятение в его фиалковых глазах, пока он сидел, прислонившись к изголовью кровати.

И снова сорвался тихий шёпот:

— Правда это или вымысел?

Порой Чейза одолевали сомнения.

Он задумывался: то, что он видит во снах, — действительно случившиеся события или лишь причудливая смесь фактов и его собственного воображения?

Некоторые сцены казались слишком жестокими, чтобы в них поверить, — и их хотелось списать на игру разума. Другие же были слишком светлыми, слишком тёплыми, чтобы считать их простой выдумкой, — и ему отчаянно хотелось, чтобы они оказались правдой.

Обычно всё это касалось Берна.

Слишком горькая правда, чтобы её принять, и слишком счастливые воспоминания, чтобы отмахнуться от них как от фантазий. Поэтому всякий раз, видя во сне Берна, Чейз метался между желанием поверить и попытками всё отрицать.

Но сегодняшний сон был иным.

Он касался не Берна, однако поверить в его реальность было так же тяжело — и в то же время от этого сна на душе странным образом стало легче.

«Берн».

Не решаясь произнести это имя вслух и лишь беззвучно шевельнув губами, Чейз продолжил говорить сам с собой:

— … Похоже, не ты один хранил тайны.

Было кое-что, чего он не рассказывал брату.

Была тайна, о которой он сам до сегодняшнего дня не помнил.

Чейз тихо усмехнулся, вспоминая скрытую правду, открывшуюся ему лишь этим утром.

Затем он повернул голову и долго смотрел на тонкий серебряный браслет на своём запястье. Ему почудилось, будто от металла до сих пор исходит аромат кофе и свежей мяты. И вместе с ним — терпкий, солоноватый запах моря.

Если позволить себе утонуть в этих воспоминаниях, казалось, он и впрямь пойдёт ко дну в бездонном океане, как в том сне. Поэтому Чейз слегка кашлянул, прогоняя сдавившую грудь тяжесть, и позвал:

— Сэр Кастрин.

Дверь тотчас отворилась, и в комнату вошёл высокий Тэйлан. Как ни старался Чейз не шуметь, опытный мечник всё равно уловил, что принц поднялся с постели, и отреагировал мгновенно. Остановившись у изножья кровати, Тэйлан внимательно оглядел лицо Чейза и с тревогой спросил:

— Вам снова снился кошмар, Ваше Высочество?

В последнее время дела вроде бы пошли на лад, но рыцарь всё ещё тревожился, не вернулись ли дурные сны.

Прежде, услышав слово «кошмар», Чейз неизменно поправлял его: «Это был не кошмар». Но сегодня он лишь долго смотрел в глаза Тэйлану, не спеша ничего объяснять.

Сколько прошло времени, прежде чем он заговорил, не отводя взгляда? Голос его звучал негромко:

— Сэр Кастрин.

— Слушаю, Ваше Высочество.

Тэйлан ответил спокойно, даже не спрашивая, в чём дело.

И вновь воцарилась тишина.

Чейз сидел на постели со всё тем же растерянным взглядом человека, который едва очнулся от наваждения.

— Вы — мой меч? Или меч моего отца?

Тэйлан на мгновение удивился непривычному обращению — разве Чейз хоть раз называл Девлана «отцом»? — но тут же отбросил посторонние мысли, склонил голову и ответил. В отличие от взгляда Чейза, глаза рыцаря не дрогнули ни на миг:

— В прошлом я был телохранителем Его Величества, но ныне я — ваш меч, Ваше Высочество.

Для Девлана он был всего лишь стражем, но для Чейза — чем-то большим. Принц коротко рассмеялся в ответ на откровенное признание рыцаря о смене верности.

Он засмеялся вовсе не потому, что сомневался, можно ли доверять человеку, однажды уже сменившему господина. Просто слово «в прошлом» в устах Тэйлана прозвучало для Чейза совсем иначе.

— В том самом прошлом вы в конечном счёте тоже были моим мечом.

Сказав то, чего Тэйлан пока не мог понять, Чейз пристально посмотрел ему в глаза и произнёс:

— Похоже, придётся задержаться здесь ещё на денёк.

Услышав, что возвращение в Секрецию откладывается на один день, Тэйлан вновь посмотрел на принца с искренним беспокойством. По всему было видно, ему не терпится спросить, неужели сон оказался настолько ужасным.

Чейз покачал головой, давая понять, что волноваться не о чем, и криво усмехнулся:

— Я хочу рассказать вам одну долгую историю.

Нелепую, неправдоподобную правду.

Правду, в которую труднее поверить, чем в самую изощрённую ложь.

«Я поведаю вам истину, что страшнее самого ада. Так что на этот раз проживите жизнь моим мечом, а не мечом Девлана. Я хочу, чтобы всё было именно так».

Именно этот смысл он вкладывал в свои слова.

Что ни говори, а братья и впрямь похожи друг на друга.

Хотя ему ясно сказали, что больше не нужно, чересчур заботливый повар вновь подал тушёную ягнятину со сладким перцем.

Как бы они ни собачились, кровь есть кровь.

— Вы двое совершенно одинаковы, — проворчал Ян, глядя на две нетронутые тарелки, хотя все остальные блюда были съедены дочиста.

Сравнить Калиана с Францем в глазах Яна звучало почти как оскорбление. Конечно, слуге не пристало говорить подобные вещи, отчего лицо Рерика мгновенно побледнело, но Яна это ничуть не смущало. Он лишь сверлил Калиана взглядом, всем видом спрашивая, что тот вообще тут забыл.

— Не знаю. Я даже запаха этого не выношу, — легко отозвался Калиан, которому уже не впервой доставалось от Яна, и с улыбкой взглянул вперёд.

Там, неподалёку, в покоях, словно застывший росток травы, сидел светло-зелёный парень и невозмутимо гладил кошку.

Стоило Яну и Рерику выйти за дверь, как Калиан перешёл к делу:

— Рыцари графа Эйприна прибыли вчера. Димирея взялась проверить их вместо меня — посмотреть, можно ли им доверять. Как я и говорил, до конца августа все они вольются в «Валкан». А до тех пор Кирие должен пройти посвящение в рыцари. Хотелось бы, чтобы он получил звание и помогал тебе с делами. Ты не против?

Возражать было особо не против чего, да к тому же Калиан уже сам всё решил и спрашивал лишь из вежливости — как тут откажешь? Поэтому Франц просто молча кивнул.

— И целитель тоже, — добавил он, переводя взгляд на брата.

Калиан пару мгновений смотрел на Франца, слегка нахмурившись. На этом лице ясно читалось, что оно сказало всё, что собиралось, отчего у Калиана даже мысли сбились.

— А ты не пробовал говорить чуть длиннее?

Слишком уж коротко.

Как бы хорошо Калиан ни понимал старшего брата, порой его немногословность переходила все границы.

— Целитель из Тенсила. Не знаю, нужен ли он Хине. Но она ведь совсем ничего не умеет.

Способы исцеления у них разные, но сама суть лечения одна и та же. Так что, пока не прибавилось раненых, не мешало бы позвать кого-нибудь из целителей Тенсила — пусть хоть чему-то научит Хину. Сила-то у неё есть, а вот знаний никаких.

Франц припомнил, как слышал, что Вероника изучает травы по записям, оставленным её покойным отцом Ронилом. А у Хины ничего подобного не было. Она даже толком не знала, как правильно наложить повязку.

«И всё же — с какой это стати наша добрая, славная, талантливая Хина вдруг стала для тебя просто „Хиной“?» — подумал Калиан. Посмотрев на Франца взглядом, не сулящим ничего хорошего, если тот ещё раз осмелится так просто произнести это драгоценное имя, он сказал:

— Пойдём к старшему брату.

— Нет.

Калиан имел в виду, что ради целителя для Хины придётся просить содействия у Рэнделла. Но Франц, сам поднявший этот разговор, наотрез отказался идти наверх и молча отвернулся к окну, снова превратившись в неподвижный росток.

Калиан тихо вздохнул — идти к Рэнделлу, похоже, всё-таки придётся ему самому.

[Принц Калиан.]

В голове раздался голос, тёплый и долгожданный, как солнечный свет.

[Я ещё немного подумал об Оси Времени.]

А затем прозвучали слова благодарности и извинений.