Не помнил уже, с каких пор это стало привычкой.

— Все привычки такие? Или только у меня так? Право, не знаю.

Тихо пробормотал Чейз, наполняя опустевший бокал.

Дни, когда он вот так сидел на крыше здания и пил вино, сперва растянулись на один, два, три дня, а затем он и сам не заметил, как это вошло в привычку.

Тэйлан, молча наблюдавший за Чейзом, ответил негромко:

— Может, и так, а может, и нет.

— Вот как.

Чейз откликнулся рассеянным, пустым голосом и качнул головой. Под серебристой луной и синими звёздами его серебристо-голубые волосы того же оттенка качнулись и вновь опустились.

— Если только это не привычка, которую вы переняли намеренно, следуя вкусам Третьего принца Кайриса, то, полагаю, остаётся ещё немало вещей, о которых вы не помните.

Речь шла о мятном чае, который Чейз то и дело подносил к губам по какой-то безотчётной привычке.

При этих тихо произнесённых словах Чейз повернул голову и отрешённо посмотрел на Тэйлана. Вино было некрепким, и Чейз ничуть не опьянел. Стало быть, сказанное Тэйланом никак не могло быть обмолвкой.

— Надо же, поймали с поличным, — произнёс Чейз и улыбнулся. На самом краю этой улыбки повис глубокий, печальный вздох.

Прежний Чейз никогда не позволял себе подобного лица.

Кто бы ни стоял перед ним, он всегда улыбался. Ему не были свойственны ни это выражение, от которого веяло ледяной стужей, ни взгляд, подёрнутый дымкой, словно он вот-вот растает в воздухе.

Тэйлан, видевший и учивший Чейза дольше любого из его приближённых, знал это слишком хорошо. И потому не мог не подметить странности в том, что принц вдруг пристрастился к мятному чаю.

— Чейз.

Поэтому вместо привычной почтительной речи Тэйлан обратился к нему так — словно пытался удержать Чейза, чья улыбка осыпалась, как сухие листья один за другим.

Услышав собственное имя, которого никто не произносил вот так просто с тех самых пор, как он занял своё место в стране, Чейз взглянул на Тэйлана с лёгким удивлением и почти усмешкой.

— Видимо, я всё-таки захмелел… Наставник даже назвал меня по имени.

Он попытался отшутиться, чтобы свернуть разговор — безмолвно прося больше не спрашивать и не обращать на это внимания, — но Тэйлан решительно покачал головой и заговорил вновь:

— Разве я говорю всё это не потому, что тревожусь за вас?

Чейз издал тихий смешок. Затем перевёл взгляд вниз, на крыши небольшого города под ногами, и проговорил:

— Я пью по привычке, а наставник по привычке остаётся рядом. Я вижу сны по привычке, а наставник по привычке за меня переживает.

Слишком многое за это время успело превратиться в привычку, и слишком много мыслей теснилось в голове. Перебирая их одну за другой, Чейз вновь поднял свои фиалковые глаза на Тэйлана.

— Довольно, наставник. И о мятном чае — тоже не надо.

Это означало, что даже своему учителю Тэйлану он не может рассказать, отчего перенимает вкусы Калиана. Не стоит ни тревожиться об этом, ни гадать.

— Разве не следовало бы рассказать мне, что происходит, чтобы я мог вам помочь? Не сидите здесь с таким видом, будто готовы прямо сейчас шагнуть туда, вниз.

Он больше не мог спокойно смотреть на человека, который словно готов был без малейшего сожаления броситься к тому, что раскинулось внизу под его ногами. Лицо Тэйлана помрачнело, когда он произнёс эти слова, глядя на своего единственного ученика.

Поскольку Тэйлан говорил с ним как учитель с учеником, Чейз на миг и сам вернулся в облик ученика и ответил негромким голосом:

— Мне уже давно расхотелось прыгать туда прямо сейчас. Очень давно.

— Ах, а ведь и правда — не так уж давно? — добавил Чейз и вновь тихо усмехнулся. — Так что об этом можете не беспокоиться.

— Но, Чейз…

Тэйлан вновь открыл рот, твёрдо решив на сей раз не отступать. Но на этот раз Чейз лишь покачал головой и улыбнулся.

Он знал: сколь бы тяжким ни был сон, забывать его нельзя, и даже оступившись, падать он не имеет права. Теперь он понимал, что его жизнь не настолько легка, чтобы отпустить всё разом лишь из-за подобной боли.

Беззвучный ветер дунул раз и тут же рассеялся, словно безмолвный смех. Чейз, провожавший взглядом какую-то далёкую точку впереди, точно следил за краем улетающего ветра, заговорил снова:

— Всё правда в порядке.

«Я ведь говорил, что подниму меч, чтобы защитить тебя.

Делай что хочешь.

Защищай ли, терпи ли — попробуй.

Если сможешь.

Спаси того парня и поставь его на моё место.

Как пожелаешь».

Франц не выказал раздражения и не зажмурился.

Он просто сидел неподвижно на своём месте, пока человек напротив не перестал смеяться. Пока не утих этот звук, в котором невозможно было отличить смех от чего-то иного. Пока ярко пылающие алые глаза не посмотрели наконец в светло-зелёные.

— … Поначалу…

Калиан смеялся ещё какое-то время, перевёл дух, снова засмеялся и лишь потом, с трудом восстановив дыхание, продолжил:

— …я гадал, не сон ли это. Думал, не наступит ли день, когда я усну, а проснувшись, пойму, что всё вокруг было лишь сном.

Без руки, истекающий кровью, с пробитой грудью… Не вернётся ли он в тот самый миг, когда, теряя ещё больше всего на свете, медленно стынет и умирает?

— По правде говоря, точнее было бы сказать, что я не столько думал об этом, сколько желал этого.

Расслышал ли он то, что пряталось между словами, или нет? Франц молча отвернул голову и отвёл взгляд от глаз Калиана.

— Увы, это оказалось не сном.

Во сне он встретил прежнего Калиана, во сне встретил и Чейза. Так он встречался и расставался с людьми, которых больше не существовало. Встречал и терял в сновидениях тех, кто проходил мимо, не давая удержать себя.

Теперь же у Калиана больше не осталось снов. Как тот, кто не видит снов, может в них проснуться? Так что для Калиана всё это было не сном, а концом.

Калиан сделал глоток остывшего чёрного чая, поставил чашку и взглянул на Франца.

— … Я слышал, что половина секретианских шпионов, остававшихся здесь, недавно погибла.

Только что говорил о снах — и тут же упомянул чью-то гибель. Всё так же внезапно и ровно.

— Особо я не удивился. На его месте я поступил бы точно так же, поэтому сразу понял, отчего он принял такое решение. Просто раньше он был не из тех, кто способен на подобные поступки… но теперь выяснилось, что иного выхода у него просто не осталось. Пожалуй, это лишь показалось мне немного непривычным.

Калиан, так спокойно рассуждавший о том, как Чейз собственными руками устранил взращённых им же шпионов, продолжил, словно и не собирался слушать чужих возражений:

— Должно быть, он остро ощутил разрыв между прошлым и настоящим. И теперь, поняв, что заполнять эту пустоту придётся ему самому, решился на такой шаг.

Чейз по-прежнему оставался мудр. Слишком мудр. В этом-то и крылась беда, отчего то тут, то там начали появляться трещины. Так Чейз наверняка и осознал, что именно в его памяти творил Берн. Почувствовал, что больше некому делать эту работу за него.

Чтобы оставить Чейза одного на свету — чтобы Чейз оставался мудрым и безупречным правителем, — где же всё это время жил Берн? Чейз, должно быть, уже выяснил это. Увидел, сколь огромной кажется оставленная пустота. Понял, как тяжело заполнить это место в одиночку. И сколь ужасна реальность, больше похожая на кошмар, когда пробуждаешься от бесконечного сна.

— Я прекрасно это знаю.

Калиан и сам понимал, что опустевшее место Берна станет глубокой трещиной для Чейза. Но вместо того чтобы сказать, что ищет Чейза именно из-за сидящего напротив брата, Калиан взял чашку и сделал ещё один глоток.

— Именно потому, что знаю, я и прошу о помощи.

И всё же он искал связи с Чейзом, потому что знал: нынешний Чейз в несколько раз сильнее Чейза из прошлого. Пусть положение сейчас, возможно, даже хуже, чем при Берне. Пусть Чейзу наверняка невыносимо осознавать, сколь тошнотворным был запах крови, которую Берн проливал ради него. И тем не менее Калиан был уверен: в конце концов он сумеет заполнить эту пустоту.

«Если хочешь взять противника за руку, сперва придётся поставить на кон свою. Разве не ты так говорил? Чтобы получить желаемое, нужно иметь что поставить на кон. Так попробуй. Ты ведь говорил, что твоей мечтой было защитить его».

Берн, ступавший во тьме вместо Чейза, был моложе и самого Чейза, и Франца, и нынешнего Калиана. И всё равно выдержал. Пусть и свернул в тень, но не сломился. Потому что…

— Потому что он — сильный человек, который до сих пор жил как сын того самого правителя.

Разве Чейз и Берн не похожие друг на друга братья? Этот сущий ад по имени Девлан… Он остался бы совершенно неизменным, был бы рядом Берн или нет.

— Поэтому я знаю: пусть он и пошатнётся, но не падёт.

Дзынь.

Франц, не отвечая, поднял чайную чашку.

Калиан мгновенно протянул руку, словно отбирая её, перехватил чашку и отставил подальше. Лишь когда посуда оказалась убрана, Франц почувствовал, как от остывшего чёрного чая тянет сладким запахом перестоявших яблок — таким же густым и резким, как аромат цветов.

— … К тому же ты не из тех, с кем столько же возни, как с остальными.

«Сказать, чтобы не тявкал? Велеть ему, в конце концов, не тявкать?»

Пока Франц на миг задумался над этим, Калиан достал что-то из кармана и положил на стол.

— Побудь почтовым голубем ещё разок.

Увидев положенный на стол предмет, Франц беззвучно вздохнул.

Это был гладкий серебряный браслет без единого узора — такой же, какой наверняка носил на запястье Алан, подаривший Калиану похожее кольцо перед отъездом на обряд Розелиты. Во дворце от него проку мало, зато за стенами он способен передавать голос, на каком бы расстоянии друг от друга ни находились владельцы. Глядя на браслет, Франц тихо проговорил:

— Понадобится ястреб.

Он имел в виду, что нести придётся вещицу потяжелее письма, так что обычный голубь не справится.

С коротким вздохом Франц всё же ответил так, заранее соглашаясь исполнить просьбу Калиана. Ведь трудно было даже вообразить, насколько чаще начнёт теперь сбегать из дворца его младший брат, и без того склонный к постоянным побегам. Раз уж для разговора требуется выйти за пределы дворца, как тут усидеть внутри?

Заметив его озабоченность, Калиан покачал головой:

— Тебе не о чем будет беспокоиться.

Он давал понять, что у него и так не хватит времени на долгие беседы.

И в то же время этот браслет был обещанием Калиана однажды создать такой спокойный день, когда времени хватит вдоволь. А ещё — посланием самому Францу: прийти наконец в себя и помочь приблизить такой день. И эгоистичной просьбой не отдаляться от него, потому что он всегда будет заговаривать с братом и просить о чём угодно, как только ему понадобится помощь.

— Я ведь тебе не такой уж простодушный младший брат.

Человек, больше не способный видеть сны, по привычке усмехнулся, даруя голос, способный окликнуть того, кто заблудился между кошмаром наяву и явью, похожей на кошмар.

И смотрел при этом на другого — того, кому желал обрести мечту получше, чем просто растить кошку.