Зимы на севере Кайриса суровы.

Хацуара построил город на севере огромного континента ради Сиспаниан, любившей снег. На первый взгляд могло показаться, будто Сиспаниан была жестоким драконом, взявшим в игрушки смертного мужчину, но на деле всё обстояло иначе.

Сиспаниан лишь однажды обмолвилась, что падающий с неба снег красив, а Хацуара запомнил это и основал столицу в холодном северном краю Кайриса. Должно быть, великий был человек — услышав в лоб заявление: «Я никогда не выйду за тебя замуж, потому что места, где живут люди, до того тесные и душные», он попросту отгрохал огромный дворец.

В общем, таким вот холодным местом был Кайрисис. Так что в разгар зимы река Сенъю промерзала в буквальном смысле насквозь.

Но разве, если легонько коснуться реки Сенъю пальцем, она расколется?

Разве треснет замёрзший камень, если на него наступить?

Разумеется, нет. Какой бы лютый мороз ни стоял, промёрзшие реки и камни не замерзают мгновенно до такой сверхнизкой температуры, чтобы рассыпаться в осколки.

— Что за чертовщина…

Маркграф Грей Бриссен, невольно выдохнувший эти полные потрясения слова при виде расколотого мраморного стола, тут же прикусил язык. В нынешнем положении показывать испуг было совершенно невыгодно.

— Да вы хоть представляете, сколько это стоило, раз вот так взяли и разбили?!

Он изо всех сил постарался сохранить естественный вид. Решил, что лучше показаться мелочным скрягой, трясущимся над вещами, чем человеком, который испугался. Но, встретив полный жалости и презрения взгляд Арсена, он на миг пожалел о своей выходке.

— Будьте добры ответить, маркграф.

Арсен произнёс это, даже не заикнувшись о цене мраморного стола и необычайно изысканной чайной чашки, в которой с первого взгляда угадывалась работа искусного мастера.

Когда-то, действуя от имени Калиана, он смело разбрасывался именем принца и собственным жалованьем, но нынешнее дело Калиану было никак не сбагрить. И уж конечно ничего нельзя было вычесть из жалованья, урезанного до одного флорина.

Грей, ещё со времён той взорванной кареты знавший, что перед ним не обычный ублюдок, но и вообразить не могший, что настолько, судорожно сглотнул слюну. Молча ждавший ответа Арсен заговорил вновь:

— Как вам известно, это ваш последний шанс. Совсем скоро Первому принцу исполнится двадцать.

Скоро определится и судьба титула наследного принца, а если всё останется как есть, Грею не перепадёт ровным счётом ничего, кто бы ни получил корону. Даже если наследным принцем станет Франц, выгода достанется одному Эвану, а Грею от этого ни жарко ни холодно. Значит, нужно уже сейчас пристроиться хоть куда-то, чтобы проложить себе дорогу в столицу.

— Для начала я должен всё обдумать.

Даже когда его звали Силика или Рэнделл, Грей раздумывал не меньше трёх дней. Пусть он и был глуповат, но очертя голову в омут не бросался. Даже столкнувшись с Калианом, он по-своему проявил немалую выдержку, разве нет?

— Сколько времени вам нужно?

— Понадобится три дня.

Грей попросил три дня — столько же, сколько брал на раздумья и раньше. Арсен охотно кивнул и ответил:

— Тогда я вернусь завтра.

Уступать просьбе Грея он не собирался ни на йоту. Потому что держать инициативу в своих руках должен был сам Арсен.

В конце концов, магам нетерпеливость свойственна не первый день, так что Грей наверняка отнесётся к этому с пониманием — куда ему деваться? А уж если прямо перед тобой сидит маг, способный в любую секунду заморозить вместо стола самого Грея, понимание и сговорчивость придут как-то сами собой.

Разумеется, так рассуждал Арсен, а вот Грей, которому всё это вовсе не казалось таким уж пустяком, нахмурился и заговорил:

— Я ведь попросил три дня, разве нет?

— К чему тратить время впустую? По-моему, исход и так уже ясен.

Всё было именно так, как сказал Арсен. В любом случае Грей ни за что не сможет отказаться. Никто лучше самого Грея не понимал, что это действительно его последний шанс.

— Завтра. Я вернусь завтра.

Сказав всё, что собирался, Арсен поднялся с места, слегка поклонился и вышел. Разговор был окончен, так что он даже не стал спрашивать разрешения удалиться.

Чем легче он становится, тем тяжелее ощущается.

Таков меч, и таким он должен быть.

Тёмно-алый клинок, вклинившийся между Кирие и Францем, слегка провернулся. Движение было едва заметным, но меч Кирие скользнул именно в ту сторону, куда направил его Калиан, и опустился к полу.

Стоявший за спиной Калиана Франц без единого слова убрал меч в ножны. Внешне его лицо оставалось невозмутимым, но в мыслях события последних секунд прокручивались снова и снова.

«Он стал другим».

Взгляд Кирие явно изменился.

После этого его клинок обрушился с такой скоростью, за которой Франц даже не успевал уследить, а когда он попытался защититься, Калиан уже стоял прямо перед ним.

Не вмешайся Калиан, Кирие, пожалуй, пронзил бы ему сердце, вот только никакого сильного потрясения от того, что секунду назад едва не погиб, Франц не испытывал. Как бы то ни было, рядом был Калиан — уж он-то наверняка всё предусмотрел и не дал бы ему умереть, что бы ни случилось. И раз уж Франц всё ещё жив, вера эта была не такой уж безосновательной.

Впрочем, Франц пока не понимал, что именно произошло с Кирие. Но раз во время спарринга в том что-то переменилось, а Калиан его поздравил, значит, Кирие несомненно вышел на новую ступень.

— … Кири.

Однако обстановка казалась какой-то непривычной.

Кирие никак не отреагировал на шутливый тон Калиана. Калиан с самого начала не ждал от него извинений за то, что его жажда убийства по отношению к Францу дошла до точки, когда пришлось вмешаться. И всё же Кирие молчал так упорно, словно оглох, и не отзывался ни на одно слово Калиана.

Более того, хотя спарринг уже закончился, он так и не вложил меч в ножны. А главное — его убийственная аура ничуть не утихала.

Шурх.

Словно подтверждая догадку Франца, Калиан чуть сместился в сторону — сдвинулся ровно настолько, чтобы полностью заслонить собой Франца.

А это означало, что Кирие всё ещё оставался опасен.

«Видимо, здорово я его вывел из себя».

Франц усмехнулся этой мысли. Не видевший этой усмешки Калиан, не сводя взгляда с парня перед собой, снова позвал его:

— Кири.

Позвав его по имени ещё раз, Калиан пару мгновений молча смотрел на Кирие. Затем коротко вздохнул и ударил своим клинком по его мечу. По залу разнёсся короткий звон скрестившейся стали.

Лишь при этом звуке Кирие, смотревший прямо перед собой, но видевший нечто совсем иное, перевёл взгляд на Калиана.

— Кири.

— Да.

Лишь тогда прозвучал ответ.

Калиан улыбнулся точно так же, как и мгновение назад, и повторил те же слова:

— Я же сказал, что поздравляю. Ты ведь справился.

— А…

Ответ последовал не сразу. На лице Кирие отразилось такое выражение, будто он увидел нечто невероятное или задумался о чём-то совершенно ином.

— Благодарю вас, принц.

Запоздалое спасибо прозвучало лишь спустя некоторое время. Калиан коротко кивнул и, глядя прямо в глаза Кирие, произнёс:

— Я знаю, что именно ты сейчас видишь.

Это было явление, с которым Берн столкнулся ещё до того, как вступил на путь меча, но увидеть его доводилось далеко не каждому. Выслушав тогда объяснения Берна, Чейз дал этому имя «Гарм» — линия, разделяющая жизнь и смерть, рассечение которой гарантированно обрывает чужое существование.

В прошлой жизни Кирие увидел Гарм всего за несколько месяцев до своей гибели. Сейчас же он столкнулся с ним куда раньше прежнего. Разумеется, Калиан был безмерно рад этому, но позволить себе просто порадоваться не мог.

Он слишком хорошо знал, насколько важен и опасен этот миг.

— Для начала убери меч в ножны, Кирие, — сказал Калиан, указав на всё ещё зажатый в руке клинок.

Обращаясь к Кирие, который до сих пор не мог погасить свою жажду крови.

— … Простите.

Только тогда Кирие коротко извинился и вложил меч в ножны. Калиан пристально проследил за каждым его движением, и лишь когда клинок полностью скрылся в ножнах, алый меч исчез из рук самого принца.

Франц пока не догадывался, но Калиан всё понял. Эта жажда крови сейчас была направлена не только на Франца.

Перед глазами Кирие стоял один Франц, но как только Калиан заслонил брата, точно такая же волна смертоносной энергии ударила и в него самого. Иначе говоря, мгновение назад Кирие готов был нести смерть, уже не различая, кто перед ним.

— Отдай мне меч, Кирие.

Калиан протянул руку к мечу, что держал Кирие.

Он потребовал вернуть подаренный им клинок. Не мог Кирие не знать, что означает для мечника лишиться своего оружия. Это значило, что он больше не сможет взять в руки меч.

— Да.

И всё же, прекрасно это зная, Кирие ответил без колебаний. Он без малейших сомнений и вопросов передал Калиану меч в ножнах. Калиан велел вернуть — и он отдал.

— Пойдём-ка ненадолго в одно место, — мягко улыбнулся Калиан, принимая оружие.

Красивый лоб Эврии слегка нахмурился.

Четыре кружки пива.

Нет, ну как человек может захмелеть от четырёх кружек пива?

Будь это хотя бы огромные пивные кружки, она бы ещё поняла, но этот ледяной маг умудрился набраться в стельку после четырёх бокалов, которые были едва ли больше обычного стакана воды. Эврия недовольно цыкнула, глядя на него.

— Надо было сразу прикинуть, на что он способен, когда он за выпивку принялся, — пробормотала она.

Она и не подозревала, что Арсен настолько слаб к алкоголю. Когда тот вышел после встречи с Греем, то заявил, что во рту у него премерзкий вкус, да и язык словно чем-то обложен. В итоге виновата оказалась сама Эврия — не остановила, когда он потянулся к выпивке.

Эврия, оставшаяся совершенно трезвой даже после опустошённой бутылки элитной химолики, заговорила:

— Эй, малец.

— Да-а, госпожа глава Союза-а…

На зов Эврии отозвался заплетающийся язык. И понеслось.

— Я ведь не хотел этого делать, глава Союза. Я всё сделал только потому, что принц велел. Меня от этого типа просто воротит, глава Союза. И всё равно я перед ним распинался, предлагал встать на сторону вице-командующего, старшего брата нашего принца. Глава Союза, я правда не хотел. Не хотел, глава Союза. Но ведь вы сами просили помочь. А мне так тошно было всё это говорить, глава Союза…

— Ага, да.

На небрежный отклик Эврии Арсен не обратил никакого внимания.

Он потянулся рукой к тарелке с картошкой фри, которую заказал для неё. В тот же миг картофелины, коснувшиеся его ладони, покрылись тонким ледком и затвердели.

Увидев это, Арсен изумлённо выдохнул:

— Ой, замёрзла.

— Сам же и заморозил.

Эврия сдержалась.

У неё всё ещё оставалась незамороженная картошка.

— Кстати, глава Союза…

— Ага, да.

Пока его рука тянулась за ещё тёплыми ломтиками, она неизменно замораживала всё новые и новые. Чем глубже становились морщины между бровей Эврии, тем стремительнее росла кучка промёрзшего картофеля.

— Как подумаю об этом, так прямо зло берёт, что вице-командующий, старший брат принца, путается с людьми из такой семейки, глава Союза. Я-то знаю, что сам вице-командующий парень неплохой, но наш принц вечно с ним носится, как с писаной торбой. Глава Союза, это ведь наш вице-командующий. Знаю, что не моя это забота, но всё равно бесит и раздражает.

— И что же ты такое несёшь?

— Ой, вся замёрзла.

— Да сам же и заморозил.

Вылив остатки пива себе в рот и убедившись, что съедобной картошки больше не осталось, Арсен вновь разговорился:

— Всё из-за этой проклятой семейки, глава Союза. Наш принц… какой же он всё-таки замечательный человек, глава. Ох, да что я вообще несу, глава. В карете меня прокатил, похвалил за хорошую работу, здание разнёс, а потом ещё и жалованье повысил, глава…

— По-моему, критерии, по которым ты считаешь его хорошим человеком, слегка странноваты.

— Да нет, вовсе нет. Он такой же хороший человек, как и вы, глава.

Дослушав до этого места, Эврия просто махнула рукой.

Слушать пьяный бред Арсена даже под пологом «Тишины» сил больше не оставалось, так что она просто сняла «Тишину» и усыпила его.

Бух!

Лишь тогда вокруг стало чуточку тише.

Повернув набок голову Арсена, уснувшего носом в деревянную столешницу, чтобы тот ненароком не задохнулся, Эврия взяла одну из замороженных картофелин, попробовала надкусить, но бросила это безнадёжное дело и швырнула её обратно.

Сгребла всю ледяную картошку поближе к синеглазому магу, пару секунд смотрела на спящего ничком Арсена и улыбнулась.

Как бы то ни было, дождь прекратился, и за окном ярко светила луна. Ну что поделаешь, если непутёвый на выпивку маг льда дрыхнет под боком, а весь стол перед тобой завален замороженной картошкой фри?

— Будьте добры бутылочку химолики и жареного цыплёнка.

Чёрные камни, алая сила, политика и всё остальное…

Похоже, сегодня стоит просто напиться.

Примерно в то же время, пока сумасшедший подручный Калиана замораживал картошку фри, двое верховых — Калиан и Кирие — въехали в лес.

По дороге Калиан не проронил ни слова. Ехавший рядом Кирие тоже молча следовал за ним.

После недавнего ливня в лесу всё ещё свежо пахло дождём. Вдохнув этот приятный аромат полной грудью, Калиан наконец заговорил:

— Ну как?

Кирие, похоже, уже немного успокоился и тихо ответил:

— Очень спокойное место.

— Пожалуй, на какое-то время спокойствие здесь как рукой снимет, — тихо рассмеялся в ответ Калиан.

И он оказался прав.

Выехав на поляну с большим валуном, залитым лунным светом, Кирие с изумлением огляделся по сторонам. Всюду перерытая земля, поваленные и срубленные деревья, расколотые камни и даже явные следы огненных ожогов. Вокруг царил полный разгром.

Тихо наблюдавший за его реакцией Калиан рассмеялся чуть громче. Он прекрасно знал, чьих рук это дело.

— Ты увидел это, потому что перенял мой меч.

Меч, который должен становиться тем тяжелее, чем легче его держать.

Чем привычнее рука к клинку, тем острее ты должен осознавать, что в конечном счёте меч создан для того, чтобы отнимать чужую жизнь. Как однажды сказала Димирея, меч — это орудие убийства, а значит, постигать искусство меча — всё равно что учиться убивать.

Так что чем легче становился меч в руке, тем сильнее мечник обязан был чувствовать всю тяжесть возложенной на него ноши.

Вот только для Берна меч был до невозможности лёгким. Чем легче — тем невесомее.

Потому что прежде, чем он успел кого-то защитить клинком, которым учился оберегать людей, ему пришлось без всяких колебаний отнимать жизни. Оттого меч и стал бесконечно лёгким. Он попросту перестал ощущать вес человеческих жизней на своём лезвии.

И вот, оттачивая владение таким лёгким мечом, ты увидел прореху.

Увидел путь, который наверняка оборвёт жизнь противника. Это было пробуждение, как нельзя лучше подходящее к мечу Берна — столь созвучное самому Берну.

— Знаю, оно не исчезло и сейчас.

Но проблема заключалась в другом — в том, что ты пока не можешь так просто выбраться из мира, с которым столкнулся впервые.

— Ты ведь видишь их и на мне тоже.

Другой проблемой было то, что этот взгляд не делал различий между врагом и другом.

Вспомнив, как в прошлом сам видел кровавые линии на теле Чейза, Калиан спокойно посмотрел на Кирие, который наверняка пребывал в смятении, видя алую линию, протянувшуюся и через самого Калиана.

— Отдохнёшь немного, и всё пройдёт. Я верну тебе меч, когда эта тёмная прореха перестанет мерещиться перед глазами.

Успокоив Кирие, Калиан обвёл взглядом поляну и коротко вздохнул.

Он знал: Кирие увидел то же самое не только потому, что учился мечу Берна, но и потому, что прошёл схожий с Берном путь. Лишь сейчас Калиан осознал, что Кирие ступил на ту же дорогу из-за всей той крови, которой ему пришлось запачкаться, выполняя приказы самого Калиана.

— Прости, что не позаботился об этом заранее.

Потому что сам успел позабыть, каково это — разрубать живого человека.

— Я не знал, что внутри у тебя такой же разгром, как и здесь.

Когда я спрашивал, справишься ли ты, ты всегда отвечал, что справишься, да и выглядел неизменно спокойным, вот я и решил, что всё в порядке. Я и подумать не мог, что из-за меня душа Кирие превратилась в такие же руины, как этот лес.

— Прости меня, Кирие.

Прости за то, что легкомысленно решил, будто можно просто махать таким мечом без последствий.

Прости за то, что заставил нести столь тяжёлое бремя в одиночку.

Вслед за поздравлениями Калиан принёс свои извинения.

Побочная история: Чёрная бабочка

Я вспоминаю давно минувшие дни.

Мои воспоминания исполнены радости, веселья и счастья.

А ещё они туманны, тоскливы и печальны.

И после них…

Я открыла глаза от шума ветра.

Шёл дождь, и настроение у меня было прескверное.

Ну с чего вдруг я проснулась в такой-то день?

Одно это уже было не по душе. Так что я вышла наружу, даже не пытаясь угадать, сколько времени проспала.

[Это я позвала тебя.]

Раздался голос, словно отвечавший на мой невысказанный вопрос. Голос существа, которое я встретила, прожив столь долгую вечность, что уже и не упомнить.

То был голос единой и вездесущей богини, являвшейся порой в облике ребёнка, порой — зрелой женщины, а в иной ветреный день — даже в облике красной птицы.

— Зачем в такой день? Ты же знаешь, я ненавижу такую погоду.

Я ненавижу дождливые дни.

И уж кто-кто, а я точно знаю, как их не выношу. Раз в этом мире не было ничего, чего бы она не ведала, она тоже не могла не знать.

[Похоже, так оно и есть. Нечто, неведомое даже мне. Загадка. Потому я и позвала.]

До той поры я ни о чём таком не задумывалась. Лишь мелькнула мысль: надо же, в мире существует то, чего не знают даже Серенти и сотворивший меня бог.

Всё началось с этого «не знаю».

Если не знала та, кому должно быть ведомо всё сущее, откуда же было знать мне? Разумеется, слишком велика была беда, чтобы тешить себя этим утешением, но тогда я ещё ничего не понимала.

То, что впоследствии получит громкое имя Войны Двух Богов, началось с тихого зова Серенти, разбудившего меня в один дождливый день.

[Сиспаниан. Прошу, помоги мне.]

Всё перевернулось с ног на голову.

Серенти, у которой всегда молили о помощи другие, сама взмолилась о помощи ко мне. Хоть божественный глас и не допускает отказа, это была самая настоящая мольба. В её голосе звучало отчаяние, какого я прежде никогда не слышала.

— Говори.

Реальность, с которой я столкнулась после этого зова, вовсе не располагала к шуткам.

Злой Дух, чьё имя даже выговорить было нелегко, открыл глаза. Никогда прежде не виданное существо застлало взор Серенти и посягнуло на её жизнь.

Мои сородичи, опрометчиво вмешавшиеся в схватку, погибли напрасно, и я спрятала своего младшего собрата. Континент раскололся и отделился, а оставшаяся половина утратила былую красоту и превратилась в пустошь. Я собственными глазами видела, как целые народы исчезали, становясь лишь легендами.

Последней добычей Злого Духа стали самые слабые из тварей — люди. И горстка сильнейших из них собралась вместе, чтобы дать ему отпор. Впрочем, даже лучшие из людей были лишь слабыми смертными.

[Я верю, что они — наш шанс.]

Серенти назвала людей последним шансом и даровала им силу.

Так собрались семеро людей. А я сковала движения Злого Духа. Началась простая, но величественная последняя битва.

Пребывавшая с нами Серенти открыла свою волю: лучше исчезнуть ей одной, чем погибнут все. Мы не могли перечить, и Серенти погрузилась в вечный сон вместе со Злым Духом.

Четверо выжили.

Нет, четверо погибли.

Так завершилась последняя битва.

И все узнали, что Серенти уснула.

Смятение тех, кто утратил богиню, оказалось слишком велико. Поэтому я не смогла вновь уснуть.

Прошло некоторое время.

Нас прозвали героями.

К именам погибших героев люди добавили слово «жертва». Пусть на самом деле они просто умерли и исчезли, их смерть красиво приукрасили.

А затем забыли. Люди восславляли выживших героев. Ибо успели усвоить: только так можно выжить. Слишком многое было утрачено, чтобы оплакивать и чтить каждого павшего. Начни они скорбеть обо всём потерянном — и просто сошли бы с ума.

— Сиспаниан.

Точно так же поступил и он.

Теперь, когда война закончилась, выжившим героям полагалось уйти в тень забвения вслед за павшими, но он этого не сделал. Он вышел вперёд и собрал уцелевших. Они похоронили память о мёртвых и вдохнули в живых желание жить дальше.

— Дождь ты не любишь, а снег тебе нравится?

И он увязался за мной.

Человек, которого кто-то без колебаний назовёт героем. Смертный с клинком острее, чем у любого из людей. Человек, способный единым словом повести за собой других. Сильнейший среди людей.

Вот такой человек ходил за мной по пятам.

В конце концов он, смертный человек, упрямо преследовал меня, не принадлежавшую к роду людскому.

— А что ещё ты не любишь?

Я не могла понять, с каким умыслом он задаёт этот вопрос.

Когда он сказал, что чудесно видеть спасённый им мир, я лишь обмолвилась, что падающий сейчас снег ещё прекраснее. Я никогда не говорила, что ненавижу дождь или люблю снег.

И всё же он каким-то образом догадался. И неизменно спрашивал: что ещё мне не нравится?

— Тебя.

Вот так он мне и не нравился.

Знала ли Серенти?

Как изменится мир, как изменюсь я и как изменится мой собственный мир.

Что это станет началом и концом моей жизни.

Знала ли ты?

Или же не знала?

Если знала — я буду проклинать тебя до конца своих дней.

Знала ли ты?

Или же не знала?

Если не знала — я всё равно буду проклинать тебя до конца своих дней.

— Я люблю бабочек.

Мне не было до этого дела.

А ему не было дела до того, что мне неинтересно. Он приходил, когда вздумается, болтал, что вздумается, и уходил, когда вздумается.

— Они прекрасны. Кажется, будто распускаются цветы. От этого возникает чувство, что вот-вот настанет весна. Потому я их и люблю.

Нериад — герой, павший в последней битве.

В день, когда пришла весть, что уехавшая в путь женщина носит под сердцем дитя Нериада, он снова явился ко мне и заговорил о весне. Заговорил о расцветающих цветах.

— Секреция. Так они её назвали.

Хранить тайну.

«Секреция» — новая страна с таким именем.

Ему нравилось рассказывать мне о том, как появилась страна под таким названием. О том, как Нериад, павший в её объятиях, наверняка счастлив, что она создала столь прекрасное государство у моря, которое так мечтала увидеть.

— Мне так понравилась эта весть, ведь она словно бабочка… словно расцветший цветок. К счастью…

К счастью, она не погибла. К счастью, осталась жива. Как хорошо, что люди собрались вместе, основали страну и восстали из пепла. Вот что такое цветок.

Так он говорил.

— Сиспаниан. А что нравится тебе?

— Когда ты уходишь.

— Что-нибудь такое, чего я ещё не знаю.

— Когда ты не приходишь.

И он по-прежнему раздражал.

В отличие от Цитроса Зигфрида, который сам по себе, никого не спрашивая, поклялся мне в верности, этот даже не слушал, что ему говорят.

— Как бы то ни было, думаю, мы с Цитросом создадим страну.

Вот так и прозвучало заявление об основании государства.

Он сдержал своё слово.

Сказал, что выйдет вперёд, — и вправду собрал людей.

Сказал, что спасёт мир, — и действительно спас всех.

Сказал, что построит страну, — и создал её.

Кайрис.

Место, куда приходит весна.

Он основал государство с именем, подходившим ему как нельзя лучше. На руинах павшего прежнего королевства и разорённых старых земель выросла новая страна, ведомая новым героем.

— Ты мне нравишься, Сиспаниан. Похоже, уже довольно давно.

И вот так он меня удержал.

Я не была древним драконом, ищущим забав. И не коротала крошечную крупицу бесконечно долгого времени, подражая людской жизни.

Я оставалась здесь всем своим существованием. И он это знал. Знал — и всё равно проявлял эгоизм.

— А ты мне — нет.

Я ни разу не назвала его по имени и не сказала ему ни одного ласкового слова. Я лишь служила людям опорой вместо Серенти.

Я не была человеком.

Отыскать способ вернуть спящую Серенти, уберечь от гибели своих юных сородичей, просто постигать этот мир — мне было довольно и этого.

— Места, где живут люди, такие тесные и душные.

До того тесные и душные. К тому же там шумно, докучливо и дождливо. Люди живут в таких вот местах.

В подобном месте и жизнь слишком коротка.

— Поэтому я никогда не выйду за тебя замуж.

Я этого не желала.

Не желала настолько, что готова была тотчас вернуться в своё гнездо и проспать сотню лет, лишь бы даже не позволять ему навещать меня.

— Хм, я понял.

Тот, кто всегда мне перечил, на сей раз почему-то ответил именно так.

А затем начал возводить королевский дворец размером с целое поселение.

В день, когда я узнала об этом, я едва не убила героя, спасшего мир.

Большинство людей были мелочны, самонадеянны и слабы.

Он же не был ни мелочным, ни самонадеянным, ни слабым. Он был добр, внимателен, много смеялся и красиво говорил.

А ещё был эгоистом.

До ужаса, до крайности эгоистичным.

— В конце концов ты уйдёшь, а я останусь одна.

Я спросила, зачем он так отчаянно держится за меня, хотя и сам прекрасно знает, чем всё закончится.

— Потому что моя жизнь — это всё, что у меня есть. Я хочу стать хотя бы частичкой твоей жизни. Пусть это и эгоистично, но я хочу этого.

Он звал меня, зная, что я никогда его не забуду. Он звал меня, чтобы я не забывала. Чтобы помнила.

— Уж не знаю, как там у тебя, но позже, когда однажды пойдёт снег… ты вспомнишь, как я тебе докучал, и нахмуришься; глядя на море, вспомнишь, как я бегал за тобой и шумел, и раздражённо фыркнешь; а увидев бабочку, вспомнишь, как я говорил, что люблю их, потому что кажется, будто распускаются цветы, — и улыбнёшься. Не просто сухая память о событиях, а именно так…

«Вот что такое воспоминания», — говорил он.

— Знаю, что это эгоизм, но ничего не могу с собой поделать.

Этот невыносимый человек схватил меня за руку, когда я уже собиралась уходить.

— Ну сколько ещё я должна тебе уступить…

— Я люблю тебя.

Он и впрямь…

Был эгоистичен до самого предела. И в итоге я сама поступила эгоистично.

Я не смогла сбросить эту руку.

Потому что с каких-то пор — вероятно, уже довольно давно — я и сама стала такой же.

— Сис.

— Нет.

— Пани.

— Нет.

Я стала королевой при новом короле в новосозданной стране. Люди были счастливы, и он был счастлив.

А потом у нас родился ребёнок.

Называть что-либо он не умел совершенно. Вёл себя так, словно уже выполнил свой долг, дав имена стране и столице.

— Берн.

— Нет.

Незабываемый герой.

Печально, когда не можешь забыть. Поэтому я сказала, что мне не нравится.

Людская жизнь столь мимолетна и коротка, и я знала, что однажды он покинет меня. В конце концов герои обречены лишь на забвение и исчезновение из памяти, так что я знала: даже когда все вокруг забудут, помнить останусь одна я. Я не хотела давать своему ребёнку такое имя.

— Камильон.

Бабочка.

С его губ сорвалось слово, которое, как он говорил, ему так нравилось.

— Хорошо.

— А, наконец-то определились!

Он засмеялся.

Рассмеялся и сказал, что выбрал имя для ребёнка, хотя наверняка помнил, что я до сих пор ни разу не позвала его по имени и ни разу не сказала, что люблю его.

Так текло время.

Родился ребёнок. Я поражалась тому, как причудливо мои чёрные волосы сочетаются с его зелёными глазами, и даровала малышу небольшое благословение.

Ребёнок заговорил и начал расти. Так шло время. Оно утекало сквозь пальцы.

А он оказался погребён под толщей этого времени.

Я была слаба и не могла остановить ход часов.

Время оставалось временем.

Дни смертной жизни, отпущенные Серенти, оказались слишком коротки.

День, который прежде я переживала бесчисленное множество раз, наступил слишком быстро.

— Хацуара. Не уходи. Я люблю тебя.

Он улыбнулся.

А я плакала.

Дворец, выстроенный для меня, был огромен.

Гробница, возведённая для него, оказалась слишком мала.

Я приходила туда каждый день.

Ходила к нему, зная, что больше никогда его не увижу. Навещала, потому что мне больше не на что было тратить свои дни.

Придёшь ли ты?

А может, я увижу тебя?

Я обратилась в бабочку и отправилась к нему.

Пусть ушёл мой ребёнок, пусть ушли дети того ребёнка…

Я превратилась в чёрную бабочку и осталась рядом с ним.

Чёрная бабочка, кружащая вокруг умершего короля.

Я даже не ведала, что люди, забывшие, кем я была, сложили об этом новые слова — в надежде на то, что однажды придёт весна.

И потому я всё ещё вспоминаю давно минувшие дни.

Мои воспоминания всё так же дороги мне, всё так же светлы и счастливы.

И всё так же туманны, тоскливы и печальны.

И после них до сих пор щемит сердце.

Из-за памяти, не ведающей забвения; из-за того, что теперь я знаю: это лишь воспоминания.

Из-за того, что я осталась совсем одна — наедине с тоской.