Назад Том 1 · Глава 140

То ли тёмно-коричневый, то ли бледно-чёрный — назвать можно как угодно, но на вкус этот кофе был горьким.

Позже он научился ценить этот вкус, однако в детстве, впервые попробовав кофе, терпеть не мог горечь, столь не похожую на его аромат. Если запах сладкий, и вкус должен быть сладким, если горький — то и пахнуть должно горечью. К чему такой манящий, тёплый аромат, если на вкус напиток оказывается кислым и горьким?

«Ты уже сделал достаточно».

По иронии судьбы нечто похожее сказал Берну в тот день и Арсен. Неизвестно, тот ли смысл он вкладывал в свои слова, но теперь их вновь повторил Чейз.

Калиан тихо усмехнулся: слова Чейза оказались похожи на этот кофе — душистый для носа и горький, стоит только взять в рот.

— … Благодарю.

Не то чтобы он не понимал, зачем Чейз это сказал. Потому что понимал — и ответил спокойно. Потому что понимал — и принял слова Чейза без лишних возражений.

Уже достаточно.

До чего же отрадно слышать такие слова.

Слова, которые разрывают сердце на куски в то же мгновение, как впустишь их в душу.

Как же этого может быть достаточно?

Что бы ни было сделано, как бы ни старался и сколько бы сил ни вложил — всё закончилось лишь трагедией. Непоправимой трагедией.

Как же можно назвать это достаточным?

Калиан сделал ещё один глоток кофе, который в одиночестве любил пить давно забытый миром человек. Затем повернул голову и посмотрел в окно. Не отводя взгляда от бессильно вздымающихся и опадающих струй фонтана, он заговорил:

— Вы случайно не голодны?

Если подумать, он ведь даже не позавтракал.

Стало быть, то, как тягостно ноет сейчас внутри, — вовсе не из-за услышанных слов, а лишь от кофе, выпитого на пустой желудок. И то, почему короткие волосы кажутся такими непривычно пустыми, — тоже лишь оттого, что внутри пусто.

Неизвестно, когда ещё доведётся увидеться с Чейзом, так что лучше пойти и нормально поесть, чем предаваться несвойственной ему сентиментальности. Так он рассудил.

И на эту неожиданную фразу Чейз всё равно улыбнулся.


Румейн спокойно кивнул.

— Хорошо. Я понял.

Эти слова предназначались Францу, который явился внезапно, без предварительного доклада через слуг, и предельно коротко изложил суть дела.

Как и ожидалось, Румейн не стал возражать против передачи королевских рыцарских орденов под командование Франца.

— Но…

Румейн, которому хотелось уточнить лишь одну деталь, вновь заговорил. Трудно было поверить, что маркиз Эван Бриссен так просто уступил бы командование двумя рыцарскими орденами.

Тук-тук.

Однако стук в дверь рабочего кабинета прервал Румейна на полуслове.

Это мог быть только главный камергер Рауль. Раз он осмелился постучать, зная, что король беседует с Францем, дело, должно быть, не терпело отлагательств. Румейн взглядом попросил Франца немного подождать и впустил Рауля.

В руке у Рауля была записка — новость оказалась из тех, что неудобно докладывать вслух при Франце.

Бросив взгляд на то, что передал Рауль, Румейн повернул голову к Францу.

— Говорят, Калиан сам отправился в павильон Рубиа. Хотя положенный день ещё не наступил.

Сколько всего таилось в этом голосе и выражении лица.

Румейн изо всех сил старался выразиться как можно мягче, но в глазах Франца это прозвучало точь-в-точь как «Этот несносный младший опять сбежал». От этого уголок губ Франца едва заметно приподнялся.

Он знал, что утром, как и ожидалось, Калиан встретился с Рэнделлом. Видел и то, как Рэнделл вышел из розария, а Калиан остался стоять в саду один.

Раз уж Калиан отправился к Чейзу, хотя всё это время они вели себя так, словно больше никогда не увидятся, на то наверняка была веская причина.

— Похоже, у него что-то не ладится с фехтованием.

Вот что ответил Франц.

Он не знал истинной цели этого визита, но счёл, что лучше уж пусть Румейн думает, будто у Калиана нашлось дело к чужому рыцарю, чем связывает его с Чейзом.

Франц уже прикидывал, как оправдать то, что брат потащился туда именно сегодня, но Румейн, немного поразмыслив над его словами, отреагировал неожиданно. Он кивнул с таким видом, словно всё понял.

— Понятно. Должно быть, услышал где-то, что они завтра уезжают.

Поскольку Румейн постоянно наблюдал за Слейманом, он имел примерное представление о повадках этих помешанных на мечах вояк.

Женившись на Сери, Слейман заметно поумнел и остепенился. И тем не менее, разве не потащил он рыцаря из другой страны на тренировочный полигон «Валкана» ради одного лишь спарринга? Уж кто-кто, а он прекрасно знал, насколько важен «Валкан».

Поэтому у короля не возникло особых сомнений в том, что Калиан отправился к Тэйлану из-за трудностей в искусстве меча. За подобное, конечно, следовало бы наказать, но ничего дурного в самом поступке Румейн не увидел.

— Ну до чего же своевольный. Придётся на этот раз как следует его отчитать.

— Наследный принц Секреции решил отбыть завтра? — спросил Франц, делая вид, будто не расслышал последних слов Румейна.

Не заметив, что сын пытается перевести тему, Румейн кивнул и ответил:

— Да. Вчера так сообщили.

Однако при этом Румейн выглядел слегка растерянным: он вдруг понял, что Франц впервые сам задал ему вопрос.

На мгновение в кабинете повисла неловкая тишина — Румейн не сразу нашёлся, что сказать дальше. Спохватившись, он вспомнил о прерванном разговоре и заговорил с озабоченным видом:

— Да. Так вот, о чём я хотел спросить… Не мог маркиз Бриссен уступить их так легко. Хотелось бы знать, как именно тебе удалось их получить.

На лице Франца на одно мгновение промелькнуло удивление и тут же исчезло. Румейн его не заметил, но это и впрямь было искреннее удивление. Ведь Румейн — обычно упрямый, как бык, с кучей дум в голове, но напрочь лишённый чутья, — вдруг подметил нечто весьма проницательное.

Франц ответил без колебаний:

— Это Печать Клятвы. Но этот договор не стоит того, чтобы о нём тревожиться.

Он не стал скрывать правду.

И дело было вовсе не в том, что от отца не следует ничего утаивать — просто он хотел напомнить Румейну, как много тому ещё предстоит искупить. Пусть король, казалось, и проводил теперь каждый день в раскаянии, на взгляд Франца этого всё равно было далеко не достаточно.

При ответе Франца лицо Румейна помрачнело. Он на миг крепко сжал руки и тяжело, протяжно выдохнул.

Однажды заключённую Печать Клятвы невозможно разорвать. И всё же он не смел упрекать сына за то, что тот так безрассудно рискнул собственным сердцем. Ведь он знал: как Калиан, которому нечего было ставить на кон, рискнул жизнью, выпив отравленный чай, так и Франц сделал точно такой же выбор. Таково уж было их положение — чтобы хоть что-то обрести, приходилось ставить на карту всё.

— Да. Всё, что у тебя есть, — это жизнь, вот ты её и поставил… Это моя вина.

Он хотел сказать «прости», но и на этот раз слова застряли в горле. И дело было не в гордости — он не мог выдавить из себя извинений именно потому, что вина жгла его слишком сильно.

Франц слегка прикрыл глаза и негромко произнёс:

— Вы вполне можете это сделать. Извинитесь.

Так ответил Франц.

Голос его звучал так спокойно, что Румейн не нашёл ни единого слова.

Франц вырос, сам того не заметив. Вырос так сильно.

Вспомнилось, как Алан недавно говорил, что его внучка, когда-то достававшая лишь до пояса, теперь наверняка стала ещё выше.

Румейн не мог извиниться, потому что даже представить не мог, каким Франц был в детстве.

— Спасибо.

Лишь это он и сумел вымолвить.

И Франц вдруг понял, что это и есть извинение.


В Секреции повара обычно заново подогревали им остывшие блюда.

Здесь до этого вряд ли бы дошло, но ни Калиан, ни Чейз не испытывали ни малейшего сожаления. Разговоров было не так много, чтобы еда успела остыть, да и не могло их сейчас быть много.

Некоторое время Калиан молча перекладывал вилку с ножом, а затем негромко заговорил:

— Заранее поздравляю вас с коронацией.

Рука Чейза на мгновение замерла. Не обмолвившись ни словом о Девлане, Калиан продолжил:

— Боюсь, мне будет трудно приехать и поздравить вас лично.

Речь шла о восшествии на престол целого государства.

Поэтому нередко случалось, что на подобные церемонии прибывали члены королевских семей других стран во главе поздравительных посольств. Однако когда короновали Чейза, никто из чужих монарших домов не приехал. Тенсил ни за что не отправил бы в Секрецию своего единственного наследного принца, как и Риверн.

А в Кайрисе хоть и было два принца, не явился ни один. В пору, когда положение наследника престола ещё не определилось, никому не было смысла так рисковать.

Это естественно.

Куда страннее выглядел поступок самого Чейза, явившегося сюда ради ежегодного дня рождения Румейна. Удивительно вообще, как ему удалось уговорить Девлана.

— Я понимаю. Благодарю.

Коротко ответил Чейз.

Затем он ненадолго замер, опустив взгляд на еду в своей тарелке. Почувствовав это, Калиан посмотрел на него.

Чейз заговорил лишь спустя долгое время:

— Я знаю, что здесь многое меняется, а в будущем переменится ещё сильнее.

И всё это происходило благодаря Калиану.

Франц сидел, закинув ногу на ногу, и открыто говорил всё, что думал, а Арсен питал к Калиану безграничную веру. Румейн принялся усердно заниматься делами страны. И даже Рэнделл, что стоял среди колышущихся на ветру роз и пристально смотрел на него.

Воскресив в памяти образ каждого из них, Чейз продолжил:

— Я тревожусь, как бы вы сами не изранили себя, пытаясь понять каждого.

Каждый из этих магов «Валкана» — пламя, обратившее Секрецию в пепел. Пусть даже не только Франц или Арсен.

В конечном счёте все они здесь — клинки, нацеленные в Берна.

Сколько же ран останется от попытки принять и обнять их всех?

Насколько глубокими они станут и как сильно будут болеть — даже вообразить трудно.

Калиан глядел на умолкшего Чейза спокойными алыми глазами. Помолчав немного, он тихо произнёс:

— … Хина.

Хина.

Он назвал это имя.

— Старшую сестру Кирие зовут Хина. Когда-то у неё были длинные уши, но она их обрезала. Говорить она не умеет, зато отчитывает брата на языке жестов. Она любит птиц и собак. За кошками тоже отлично ухаживает, а особенно здорово выводит надписи у них на ошейниках. Она с удовольствием ест мороженое. И… очень много смеётся.

И вдруг он завёл разговор о таких вот пустяках.

Но Чейзу было жаль пропустить даже эти мелочи, и он внимательно слушал, стараясь не упустить ни слова.

— … Она жива.

Хотя со своим умирающим телом он понимал, сколь безрассудно и опасно идти туда, он всё равно отправился на поиски Кирие. И рядом с ним оказалась Хина.

Она была жива.

Для Калиана это стало светом. Спасением и надеждой. Исцелением.

— Поэтому всё в порядке.

Не то чтобы совсем не было больно — просто всё в порядке.

Чейз негромко вздохнул, глядя в эти алые глаза — уже не бледно-сиреневые и не прежние багровые.

Говорить, что всё в порядке, — ещё не значит, что это действительно так.

Не то чтобы ему на самом деле легко — просто он стойко держится, не отводя взгляда от «света», который сумел уберечь.

— Могу я попросить вас об одном одолжении, принц Калиан?

Калиан молча кивнул.

— На этот раз… если больше нечего будет защищать, прошу вас, защитите самого себя. Это слишком большая просьба?

Он сказал так, потому что слишком хорошо знал, каким человеком был Берн.

Всю свою жизнь тот только и делал, что защищал, и верил, будто не умеет иначе и нет в жизни иной цели, кроме как оберегать кого-то. А значит, когда защищать больше будет некого, ноги, никогда не знавшие остановки, просто потеряют дорогу. Чейз знал, что Берн именно таков.

На сей раз алые глаза встретились с фиалковыми. Взгляд Калиана, обращённый к брату, стал куда мягче, чем бывал когда-то у Берна.

— Не знаю, настанет ли когда-нибудь день, когда мне больше нечего будет защищать.

Ведь он решил сохранить жизнь парню, который и жить-то вовсе не собирался — знай себе траву жевал, — а потом вдруг заявил, что тоже хочет жить.

Нужно узнать, зачем он так поступил, а для этого придётся спасти жизнь ещё одному — тому, кто вечно глядит на розы и у кого не поймёшь что на душе. Вот так и выходит, что ему предстоит защитить всех своих братьев — и прошлых, и нынешних.

— На самом деле есть одна вещь, которую я так и не сказал принцу Чейзу.

— Что же это?

«Вряд ли, конечно, всего одну, но не суть».

— Я не люблю кофе. Мне кажется, он пахнет вовсе не жареными зёрнами, а цветами раньери.

Калиан широко улыбнулся, стараясь запечатлеть в памяти глаза Чейза — кто знает, когда ещё доведётся их увидеть.

— Не Берн, который любил кофе, а Калиан, который кофе ненавидит, прекрасно пойдёт вперёд, даже если ему больше некого будет защищать.

Доносился плеск разбивающейся и разлетающейся фонтанной воды.

Когда-то этот звук казался Чейзу жутким и зловещим, но теперь вдруг ощущался поразительно свежим. Он заметил, как в брызгах взлетающей воды путаются солнечные лучи, вспыхивая радугой.

Лицо Чейза просветлело, и он улыбнулся Калиану — уже не Берну, а именно Калиану.

— В следующий раз угощу вас чем-нибудь другим. Что любит принц Калиан?

— Мятный чай. Так что при следующей встрече угостите меня, пожалуйста, мятным чаем.

«Смотрите, больше не забывайте».