Инко ещё долго стояла у окна, даже после того, как щёлкнул замок и шаги детей стихли за дверью. Она смотрела, как ветер треплет зелёную макушку Изуку и белый хвостик Кику — будто пытался удержать их, не дать уйти вперёд, в этот шумный, непредсказуемый день. Они шли рядом, почти не разговаривая, но в их близости было что-то надёжное, как в крепко сшитом шве: даже если ткань натянется, шов выдержит. Изуку шёл чуть впереди, как всегда — чуть ссутулившись, но шаг был уверенным, не таким, каким бывает шаг человека, который идёт в школу против воли. Кику держалась на полшага позади.

Они прошли мимо старого каштана, который рос у поворота. Кику чуть повернула голову — в сторону дома, или в сторону, где осталась мама, или просто так. Инко инстинктивно отступила на шаг от окна, будто дочь могла её увидеть с такого расстояния.

Когда они наконец скрылись за поворотом — сначала Изуку, а через секунду и Кику, — Инко не сразу отошла от окна. Она постояла ещё минуту, может, две, прижав ладонь к стеклу. Стекло было холодным, и эта холодность пробежала по руке вверх, до самого плеча. Инко вздрогнула, но не от холода. От ощущения, что она только что проводила не двоих детей в школу, а двоих людей в какую-то новую жизнь, о которой ей ничего не рассказали.

Женщина медленно опустила руку, которой невольно сжимала край занавески — ткань была мятой, она сжала её так сильно, что на пальцах остался рельеф складок, — и вернулась на кухню.

Кухня встретила её тишиной и беспорядком, который всегда остаётся после завтрака, когда все торопятся и никто не моет за собой посуду. Стол был усыпан остатками: крошки на скатерти, чашка с недопитым чаем — Изуку всегда оставлял половину, — тарелки с прилипшими кусочками тоста, стакан, в котором Кику пила сок и который она, в отличие от брата, сполоснула и поставила на сушилку, но не туда, куда нужно, а куда ей было удобнее дотянуться. Инко посмотрела на этот стакан и подумала, что даже в том, как Кику ставит посуду, есть что-то аккуратно-сдержанное, как будто она делает ровно столько, сколько нужно, чтобы не создать лишних вопросов, и ни граммом больше.

Инко машинально начала собирать посуду, складывая её в раковину. Чашка Изуку, тарелка Изуку, палочки Изуку — всё его, его, его, будто Кику и не завтракала вовсе. Она ела, конечно, Инко видела, но после неё оставался такой минимум следов, будто она специально научилась есть так, чтобы не существовать в пространстве. Раковина наполнилась тёплой водой, и пар поднялся, на мгновение скрыв её лицо, словно мир на секунду решил дать ей передышку от собственных мыслей.

Но передышки не вышло.

Чувство, которое поселилось у неё в груди не желало уходить. Оно было не похоже на тот ледяной ужас, который сковал её две недели назад, когда она увидела в новостях кадры с места происшествия. Тогда она узнала не от них — не от них! — а из выпуска новостей, из чьего-то безучастного голоса, который говорил о пострадавших, о разрушениях, о героях, прибывших на место. И сердце её остановилось. Буквально остановилось на одну бесконечную секунду, а потом забилось так, что она не могла дышать. Она звонила Изуку — не ответил. Звонила Кику — не ответила. Звонила снова, и снова, и снова, пока наконец не взяла трубку, и голос её дочки, ровный и спокойный, как всегда, сказал: «Мам, мы в порядке и уже подходим к дому, не волнуйся». И Инко захотелось закричать — «Откуда мне не волноваться, когда я узнаю из новостей, что моих детей чуть не убили?!» — но она сдержалась.

Даже вспоминать не хотелось.

Но сегодняшнее чувство было другим. Не острым, а тупым, тягучим, как тяжёлая вязкая жидкость, которая медленно растекается по всему телу, заполняя каждый уголок, каждую щель. Не боль… скорее предчувствие. Будто что-то надвигается, что-то меняется, и она стоит в самом центре этого изменения, но не видит его, потому что оно слишком большое, слишком близкое, слишком… повсюду.

Инко помыла посуду. Потом, не зная, куда деть руки, принялась протирать пыль, хотя в квартире и так было чисто. Она протёрла полки в гостиной, потом верхнюю панель телевизора, потом рамку с фотографией, на которой Изуку и Кику были маленькими и смеялиcь в камеру так, как умеют смеяться только дети, которые ещё не знают, что мир бывает жесток. Инко задержала взгляд на фотографии. Кику на ней смотрела не в камеру, а на брата, и в её взгляде было то же самое, что и сейчас: тихая, непоколебимая готовность быть рядом. Инко поставила рамку на место и протёрла пыль с подоконника.

Потом полила цветы — по чуть-чуть, будто боялась их залить, будто даже в этом нужно было быть осторожной. Хризантема на подоконнике осталась чуть поникшей.

Наконец, она села на диван, взяла пульт, начала листать каналы. На одном — снова герои, мелькают в кадре, улыбаются, машут руками. На другом — злодей, которого задержали утром, и репортёр с серьёзным лицом рассказывает о жертвах. На третьем — интервью с про-героем, который с улыбкой рассказывает, как чудом спасся, и камера наезжает на его улыбку, широкую, белую, идеальную, как с обложки журнала. Сердце у Инко не железное. Своих переживаний достаточно. Не хватало ещё за чужих героев волноваться, за чужих злодеев дрожать, за чужие судьбы плакать перед телевизором в пустой квартире.

Она выключила телевизор, бросила пульт на диван. Достала телефон, открыла приложение с сериалами. Пролистала список — ничего не цепляло. Потом нашла что-то лёгкое, с простыми диалогами и предсказуемым сюжетом, про любовь, про ресторан, про людей, у которых проблемы — нормальные, человеческие, не про злодеев и не про причуды. На экране замелькали кадры: кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то говорил красивые слова, которые кто-то другой написал. Инко почти не видела этого. Её взгляд скользил по картинке, а мысли кружили вокруг одного и того же, как мотыльки вокруг лампы: Изуку, Кику, их утренние улыбки, их торопливые сборы, их почти одинаковые «пока, мам», сказанные в унисон, как будто они заранее отрепетировали эту сцену перед зеркалом.

Чувство немного поутихло — сериал всё-таки отвлекал, телефонный экран был маленьким и тёплым, и мир на нём казался управляемым, в отличие от мира за окном. Инко сделала глоток остывшего чая, который забыла на тумбочке, и почти расслабилась.

Почти. Вдруг телефон завибрировал.

Инко вздрогнула так, будто кто-то окликнул её по имени в пустой комнате. Чашка чуть не соскользнула с колена, но она успела её поймать — рефлекс, выработанный годами материнства, когда ты всегда готов перехватить то, что падает. Она посмотрела на экран, и сердце её — то самое сердце, которое весь день ныло без причины — вдруг пропустило удар, но на этот раз от радости, от чистой, незамутнённой радости, которая была такой редкостью в последнее время, что Инко почти разучилась её узнавать.

Хисаши.

Она быстро взяла трубку, может, чуть быстрее, чем нужно было, и улыбнулась, хотя он не мог этого видеть, но голос её выдавал всегда, и она это знала.

— Привет! — сказала она, и в этом «привет» было столько всего: и «я по тебе скучаю», и «мне одиноко», и «что-то не так, но я не знаю, как сказать», и просто «привет», тёплое, домашнее, как запах свежего риса.

— Привет, милая. — его голос, чуть хрипловатый, как всегда по утрам, но тёплый, как одеяло, которое только что сняли с батареи. Сразу сделал комнату чуть светлее, будто кто-то приоткрыл окно и впустил солнечный луч, — Как ты? Как дети? Опять Изуку не спал и всю ночь смотрел интервью с героями?

Инко засмеялась. Коротко, но искренне, и этот смех был как глоток воздуха после долгого погружения.

— Конечно, когда он смотрел что-то другое? Кику хотя бы сегодня за завтраком всего пару раз в телефон посмотрела.

— Чудо! — Хисаши засмеялся тоже. Его смех был глубоким, бархатным. Инко на секунду закрыла глаза, представляя, как он сидит там, за тысячи километров, на краю кровати или у окна, и от улыбки морщинка у его глаза становится глубже, как всегда, когда он смеётся, — А ты? Как ты, дорогая?

И вот тут всё изменилось.

Может, дело было в том, как он спросил… не «что нового», не «как дела», а «как ты», с этим мягким ударением на «ты», которое всегда значило: я спрашиваю не для порядка, я спрашиваю, потому что хочу знать. Может, дело было в том, что весь день она носила эту тяжесть одна и некому было её выслушать. Или дольше. А может, дело в его голосе…

— Знаешь… — начала Инко, и голос её дрогнул, чуть-чуть, на самую малость, но Хисаши, который за шестнадцать лет брака научился слышать её дрожь так же тонко, как настройщик слышит фальшивую ноту, сразу напрягся. — Мне тяжело сегодня. Прямо вот здесь. — она прижала ладонь к груди, хотя он не мог этого видеть, но жест был не для него, а для себя, словно хотела удержать то, что там билось и ныло, — Сердце будто знает, что что-то меняется, а я никак не могу понять, к лучшему это или к худшему. Как будто стоишь на перроне, и поезд уже ушёл, а ты не заметил, когда.

Хисаши помолчал секунду — не долгую, но такую, в которую уместилось столько заботы, что Инко чуть не расплакалась от одной этой паузы. Он не бросился успокаивать, не стал говорить «всё будет хорошо», потому что знал, что это не то, что ей нужно. Ей нужно было, чтобы её услышали.

— Это из-за того инцидента? — мягко спросил он, и в голосе его была осторожность, как у человека, который протягивает руку к раненому животному — медленно, без резких движений, — Понимаю. После такого любой будет вздрагивать от каждого шороха. Это нормально, Инко. Мы пережили шок, и он не проходит за две недели. Если хочешь, я могу ещё раз поговорить с ними. Спокойно, без давления. Просто чтобы они знали, что мы рядом, что они могут рассказать нам всё, что…

— Нет.— Инко прервала его, и в её тоне не было грубости, только усталость человека, который уже пробовал все мягкие подходы и знает, что они не работают, — Дело не только в этом. Я бы сказала, что дело вообще не в этом. Или… не только в этом. Дорогой, Изуку… он помешан на героях. Я знаю, он всегда был помешан, с детства, с тех пор как впервые увидел Всемогущего по телевизору, но раньше это было… мило. Мальчик любит героев, собирает карточки, смотрит мультики. А сейчас… сейчас это не любовь, это одержимость. Он стал гулять после школы и ни слова не говорит, где и с кем. Он приходит домой весь потный, с красными руками, но с таким огнём в глазах, что мне становится не по себе. Он стал лучше есть — не просто лучше, он ест как взрослый спортсмен, следит за белками, за калориями, я видела, как он записывает что-то в тетрадь после еды. Он стал лучше учиться… странно, но это пугает меня больше, чем если бы он стал учиться хуже, потому что я не понимаю, откуда это. Он всегда был умным, но не мотивированным, а теперь… теперь он горит.

Она перевела дыхание. Голос её стал тише.

— А Кику во всём его поддерживает. Разделяет его интересы… нет, не так. Она не просто разделяет, она… покрывает. Кику смотрит на меня и кивает на всё, что бы он ни сказал, и в её глазах нет и толики сомнений. Она знает. Она точно знает, где он бывает и что делает, и просто молчит. А я… я стою посреди этого и вижу, что мои дети играют в какую-то игру, правила которой мне не объяснили.

Хисаши слушал. Не перебивал, не комментировал, не шутил. Он слушал так, как умеют только люди, которые любят давно и глубоко — не словами, а всем телом, всем существом. Инко чувствовала это даже на расстоянии, чувствовала, как он напрягся, как чуть привстал. Или подошёл к окну, как он всегда делает, когда думает. Она продолжала, потому что теперь, когда шлюз был открыт, слова шли сами, как вода через трещину в плотине.

— Странности… — продолжила Инко, — Странности начались после инцидента. Не сразу, наверное дня через три-четыре. Сначала я подумала, что Изуку просто пришёл в себя, что шок прошёл и он вернулся к нормальной жизни. Но потом заметила, что нет… он ушёл куда-то вперёд. Он стал просыпаться раньше будильника, раньше меня, Хисаши! Он прячет телефон и разговаривает с кем-то втайне… я не подслушивала, но видела, как он улыбается экрану, и это не улыбка, которую видишь, когда читаешь смешной мем.

Она замолчала. Потом, тише:

— А Кику… Кику просто молчит и смотрит на него так, как смотрела всегда. Может я брежу, но теперь за этим спокойствием есть что-то ещё. Что-то, что она знает, а я нет. И когда я спрашиваю её — не прямо, конечно, я не могу спросить прямо, я боюсь, — она просто говорит: «Мам, всё в порядке, не волнуйся». Точно те же слова, что и тогда, два года назад, когда в школе упала с лестницы и ударилась лицом, и я увидела только через час после ее прихода, потому что она сказала «всё в порядке».

Хисаши выдохнул — длинно, медленно, и Инко услышала, как он сел, или прислонился к чему-то, потому что звук изменился, стал глуше, ближе.

— Эй… — сказал он, и голос его стал как тёплая ладонь, которая крепко, но бережно держит за руку, — Ты не должна нести это одна. Расскажи мне всё. С самого начала. Не пропусти ничего.

«А что ещё я могу сказать? Кику и Изуку и раньше договаривали друг за другом фразы, они и раньше находили себе приключения… Не могу решить. Я не понимаю саму себя. Может быть дело не в них, а во мне? Но я же чувствую, что что-то не так как прежде!»

— Я не знаю, что думать. — вдруг выдала Инко, — Я не знаю, что они делают, где бывают, с кем говорят. Я не знаю, чего хочет Кику и почему она молчит. Я знаю только одно: что-то изменилось, и я — последний человек в этом доме, кому об этом рассказали. Вернее, не рассказали…

Хисаши снова помолчал, но на этот раз в его тишине не было неловкости. Он думал, и Инко слышала, как он думает, по его дыханию, по тому, как оно меняется: становится глубже, ровнее, как у человека, который собирает мысли в узел, прежде чем их высказать.

— Послушай… — наконец сказал он, и в голосе его появилась та спокойная уверенность, которую Инко всегда любила, потому что она не была наигранной. Он действительно был уверен, и эта уверенность опиралась на что-то более глубокое, на знание человека, которое приходит только с годами, — Может, всё проще, чем тебе кажется. Ты сейчас напугана и всё кажется угрозой. Но давай разберём по порядку. Изуку стал лучше есть, лучше учиться, раньше вставать, куда-то пропадать. Ты говоришь — одержимость. Я говорю — может, это просто юность.

— Юность? — переспросила Инко, и в её голосе прозвучало не возмущение, а скорее удивление, как будто он предложил ей рассмотреть знакомую картину под новым углом.

— Юность. — повторил Хисаши. — Подумай сама: подросток, который всю жизнь был тихим, неуверенным, без причуды, в мире, где все вокруг с причудами. Вдруг он начинает меняться, становится сильнее, увереннее, уходит в себя. Что это может быть? Может, он нашёл друзей… настоящих, не тех, что в школе, а с которыми можно быть собой. Может, он нашёл… девочку. Или просто цель, которая наконец заставила его проснуться утром не от будильника, а от желания. Ты знаешь, как это бывает: подросток находит что-то, что зажигает его, и всё остальное отступает. Он начинает питаться иначе, потому что кто-то сказал ему, что это важно. Он начинает тренироваться, потому что хочет кому-то нравиться или чему-то соответствовать. Он прячет телефон, потому что там переписка, которую он не хочет показывать маме. И вовсе не потому, что там что-то страшное, а потому что это его, только его, и он ещё не готов поделиться.

Инко молчала. Слова мужа ложились на её страх, как тёплая вода на лёд — не сразу, но постепенно, и лёд начинал подтаивать.

— А странности… — продолжил Хисаши, — …может, он просто нашёл место, где ему хорошо. Где-то, где он может быть собой без страха, что его засмеют. А Кику знает и молчит, потому что он попросил её молчать. Возможно это его первый настоящий секрет, и он хочет, чтобы он был только его. А Кику просто готова на всё ради него. Ты же знаешь её.

— Знаю. — тихо сказала Инко. — Именно поэтому мне страшно.

— Почему?

— Потому что Кику никогда не молчит просто так. Если она молчит, значит, у неё есть причина. И если причина — защита брата, значит, она считает, что ему есть что скрывать. Не девочка, не друзья, Хисаши. Что-то, что она считает достаточно серьёзным, чтобы взять на себя ответственность за молчание. И я не знаю, что меня пугает больше — то, что Изуку во что-то ввязался, или то, что Кику решила, что они справятся с этим сами.

Муж вздохнул. Это был другой вздох — не тот, что раньше, не спокойный и уверенный, а скорее понимающий, как у человека, который только что услышал то, что не может опровергнуть, потому что оно слишком точно.

— Ладно… — сказал он. — Допустим. Допустим, ты права, и это не просто подростковый период. Допустим, есть что-то серьёзное. Но даже в этом случае — что ты можешь сделать? Спросить прямо? Они закроются. Нажать на Кику? Она улыбнётся и скажет «всё в порядке». Нажать на Изуку? Он запаникует и придумает новую ложь, а Кику её подстрахует. Ты в ловушке, Инко, и они тебя туда не сажали. Ты сама зашла, потому что любишь их слишком сильно, чтобы не видеть.

— Спасибо. — горько сказала Инко, — Очень обнадёживает.

— Я не обнадёживаю. — мягко ответил он, — Я говорю правду. Ты в ловушке, но ты не одна, любимая. Я тоже в ней, просто далеко. И я тоже не знаю, что делать. Но я верю в них. В обоих. Подожди совсем немного, я скоро прилечу обратно.

— Ещё почти два месяца… — протянула Инко и сама не заметила как надула губки, будто и не сорокалетняя женщина. Как же хочется, чтобы он был рядом прямо сейчас… чтобы можно было сесть под бок, близко-близко. Чтобы его большая ладонь полностью скрыла её, а большой палец с загрубевшей кожей нежно поглаживал.., — …Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, дорогая… — незамедлительно раздалось в динамик телефона.