Класс был душный. Не жаркий, именно душный, как будто воздух в кабинете давно перестал двигаться и просто лежал на плечах, тяжёлый и сырой. Как мокрое полотенце, которое кто-то бросил на вентиляцию и забыл снять.

Кику сидела на своём месте — третий ряду, вторая парта, — и без интереса разглядывала доску. Меловые каракули, цифры, формулы, уравнения, которые кто-то — скорее всего учитель, — выписал аккуратным почерком, стараясь, чтобы все поняли, наталкивали на некоторые размышления. Если бы он потратил столько же усилий на то, чтобы сделать урок интересным, ему не пришлось бы говорить так громко, чтобы задние парты не уснули.

Кику не спала. Она просто была не здесь. Тело — да, сидело, ровная спина, прямая шея, руки на столе, карандаш между пальцами, который она крутила с ленивой элегантностью, — но мысли были далеко. Очень далеко от этого кабинета, в утреннем свете, в солёном воздухе пляжа, в голосе брата, который наконец-то — наконец! — начал рассказывать правду.

Учитель что-то говорил. Кику не слушала. Она слышала голос, интонации, паузы, взлёты и спады, но не слушала, как не слушают шум дождя за окном, когда думаешь о чём-то важном. Мел стучал по доске, одноклассники шуршали тетрадями, кто-то на задней парте зевнул так громко и так бесстыдно, что Кику мысленно поморщилась. Весь этот фон был как радиопомеха, которую она научилась игнорировать ещё в начальной школе, когда поняла, что большинство звуков, которые издают люди, не стоят того, чтобы на них реагировать. Большинство слов — тоже. Большинство людей — тем более.

— Мидория.

Голос учителя прорвался сквозь фильтр, как камень сквозь бумагу.

— Мидория Кику. — повторил он, и на этот раз громче, с той особенной учительской интонацией, в которой раздражение прикрыто вежливостью. Как яд — сахарной глазурью, — Просьба не отвлекаться.

Кику моргнула. Медленно, лениво, будто возвращаясь из долгого путешествия. Повернула голову. Учитель стоял оперевшись о стол, брови чуть приподняты, и в его взгляде было то выражение, которое она знала наизусть: «Я знаю, что ты умнее всех в этом классе, и именно поэтому мой урок должен быть достоин твоего внимания, а не наоборот». Кику подумала, что он, может быть, не так уж и плох. По крайней мере, он частично осознавал, что его урок просто отнимает её время. Большинство учителей даже этого не понимали.

— Прошу прощения. — сказала Кику и слегка наклонила голову ровно на столько, чтобы это выглядело как извинение,— Больше не повторится.

Внутри она холодно и спокойно послала его к чёрту. Не грубо — Кику не была грубой даже в мыслях. Грубость требовала энергии, а этот человек не заслуживал ни джоуля. Она просто отодвинула его в сторону, как отодвигают ненужную вещь на столе, чтобы освободить место для важного. Этот человек, его урок, математические формулы, чужое раздражение и глупое, обиженное лицо — всё это было меньше пылинки на фоне того, что происходило в её голове. Он был ничтожеством. Не в жестоком смысле — не в том, в каком бывают какие-нибудь моральные уроды, — а в простом, буквальном: он был ничем.

Учитель кивнул, видимо принял извинение, но не поверил. Кику видела это по тому, как он сжал губы и отвернулся к доске чуть быстрее, чем нужно.

— Раз уж ты с нами, Мидория… — сказал он, и в голосе его проскользнула нотка, которую Кику узнала сразу: вызов. Не настоящий, но многие учителя прячутся за педагогикой, как за щитом, — Может, решишь пример?

Он написал на доске длинную, разветвлённую формулу — из тех, что задают не для проверки знаний, а для проверки духа. Для того, чтобы ученик почувствовал себя маленьким, а учитель — большим. Кику видела, как по классу пробежал тихий вздох облегчения: слава богу, не мне. Идеальная метафора всего человечества: большинство радуется, что страдает кто-то другой, и никто не хочет быть тем, кто страдает. Но Кику не вздохнула. Она встала без той наигранной бодрости, которую показывают отличники, когда их вызывают, и без того притворного страха, который показывают те, кто боится.

Девушка взяла мел. Он был белый, пыльный, оставлял след на тёмных перчатках. Пока рука выводила первую строку решения, мысли снова уплыли. То, о чём она думала, было важнее. Намного, безмерно, несравнимо важнее.

Мама сегодня за завтраком смотрела на них так, будто они дали для этого повод. Кику чувствовала этот взгляд кожей, как чувствуешь солнечный луч, даже не глядя в небо. Обжигающее тепло на щеке, плече, макушке. Она смотрела и на Изуку, и на Кику, и между ними: куда-то в пространство. Не сложно было предположить, что маменька видит. Не понимает, но видит.

Мел противно скрипел по доске. Рука двигалась почти автоматически. Иногда девушке казалось, что часть её мозга, которая занималась математикой, жила отдельно от той, которая занималась всем остальным. Они редко пересекались, а когда это происходило, то Кику чувствовала странное раздвоение: одна она решала, другая наблюдала, третья думала, четвёртая притворялась, и все они были настоящими, и ни одна не была полной.

А другая часть — та, что не спала ни секунды, — прокручивала рассказ Изуку. Сейчас у неё было время, чтобы не просто принять сторону брата, а попытаться найти причину. У всего есть начало, мотив, стимул в конце концов… Сейчас Мидория не могла даже представить, будто Изуку мог стать жертвой манипуляций или аферы, как она думала всего несколько часов назад.

«Братец не дурак, но насколько я могу судить всё произошло довольно сумбурно» — однако в голову тут же бросилось воспоминание о его… неразумном поступке, за который приходилось отдуваться перед старшими, — «Изуку бывает импульсивен, тут не поспоришь…»

Кику пусть и выслушала, разложила каждое слово на свою полку… Она анализировала не только то, что Изуку говорил, но и то, как он говорил. Где голос дрожал, где ускорялся, где он опускал глаза, где, наоборот, поднимал их, будто черпая смелость из воздуха. Она знала, что он недоговаривает. Знала, что где-то между «он выбрал меня» и «я тренируюсь каждый день» есть дыры, провалы, тёмные места, в которые он не пустил её взгляд. Может, потому что стыдно. Может, потому что страшно. А может, потому что ещё сам не до конца понимает, и Кику это не устраивало.

Пугало и то, что брат, ни секунды не раздумывая согласился на все неозвученные условия своего кумира. Кику никогда не понимала этого восхищения. Даже обожания. Трепет перед Всемогущим.

Кику выросла в комнате, половина которой была увешана мерчем с улыбающимся мускулистым мужчиной в красно-синем костюме. Плакаты, фигурки, кружки, футболки, полотенца — всё это было не на её половине, а на половине Изуку, но Кику видела это каждый день, каждый вечер, каждое утро, и к своим скромным четырнадцати годам перестала замечать помешательство брата. Даже его половина окна была занавешена шторой с символом Всемогущего.

А потом она стояла с героем на расстоянии вытянутой руки. Она видела его вблизи — не на плакате, не на экране, — вживую. Она слышала его голос, видела, как он выбирал слова, как он старался быть мягким и честным одновременно, и как ему это не вполне удавалось. И… ничего. Ни трепета, ни восхищения, ни того огня в груди, который загорался у Изуку при одном упоминании этого имени.

Она не могла этого понять. Возможно, она плохо старалась? Наверное, это должно было расстраивать её… потому что это было единственное, что отличало её от Изуку по-настоящему. Не причуда, не внешность, не характер. А вот это: способность гореть от восторга. Изуку горел. Кику — нет. Изуку смотрел на Всемогущего и видел свет. Кику смотрела и видела в нем человека, которых в мире еще несколько миллиардов.

Она дописала последнюю строчку решения, положила мел на полочку и повернулась к классу, где каждый переписывал всё в свою тетрадь. Учитель посмотрел на доску. Потом на Кику. Потом снова на доску. Потом потёр переносицу — жест, так и говорящий «ты сделала меня лишним в моём же уроке, и я не знаю, злиться мне или восхищаться».

— Верно. — признал он. Неохотно, сжато, как кулак, но признал, — Как всегда, Мидория, безупречно.

Кику кивнула с той наигранной скромностью, которую показывают отличницы, когда их хвалят: «Ой, да что вы, это ничего особенного». Хоть скромницей она ни разу не была. Она знала, что решила безупречно. Она знала, что решит безупречно и в следующий раз. Она знала, что умнее всех в этом классе, но считала нужным это скрывать. Нравы…

Вернулась на место. Села. Маюми наклонилась к ней и шепнула:

— Кику-чан, ты гений! — веснушчатая улыбнулась, чуть повернув голову, — Я бы не решила и первое действие!

«Не разговаривай со мной.» — но в ответ однокласснице прилетело лишь короткое “спасибо”.

Тепла в этом не было совсем — ни единой капли. Признательности тоже не ощущалось ни на грамм. И уж точно не теплилось ни искорки того, что люди обычно подразумевают под этим словом. Имелась вежливость. Ровная, безжизненная — словно пустая шкатулка, внутри которой ничего не лежит. Это не дружба — о нет, для дружбы нужно равенство, то, чего между ними не существовало. Присутствовала лишь односторонность: так отражающее стекло соотносится с тем, кто в него глядит. Ведь зеркало ровным счётом ничего не переживает.

Кику не чувствовала. Но улыбалась.

Да, она не разделяла восхищения перед Всемогущим. Не чувствовала трепета, не понимала огня, не загоралась от одного имени. Но если Изуку был рад — если этот человек, этот герой зажигал в её брате то, что зажигал, — то Кику была тем более «за».

Прозвенел звонок. Перемена.

Кику собрала вещи — неторопливо, аккуратно, каждая тетрадь на своё место, каждый карандаш в пенал, пенал в рюкзак, рюкзак на плечо с одной лишь мыслью:

«Хочу увидеть тебя.»

Родственников в школе распределяли в разные классы. Это правило, придуманное кем-то умным, который понял, что братья и сёстры будут держаться вместе и отделяться от остального сброда. Изуку был в классе 3-Б, в другом конце коридора, за двумя поворотами и одним лестничным пролётом. Ей нужно было поговорить с ним. Не о прошлом — о будущем. О планах. О том, что будет дальше, когда тренировки закончатся и придёт пора получить причуду. Сдать экзамен и поступить. О том, что она будет делать, когда мир вокруг её брата наконец раскроется и всем станет ясно, кто он такой. Кику знала, что этот момент однажды непременно настанет и она хотела быть к нему готова. Хотела, чтобы братец был готов.

Кику вышла в коридор. Воздух здесь был чуть свежее — сквозняк из открытого окна на лестнице, — и она вдохнула его так глубоко, насколько позволили лёгкие. Как ныряльщик перед погружением, потому что знала: сейчас начнётся.

Не успела она сделать и пяти шагов, как на неё налетела — другого слова Кику не подобрала, хотя в её словаре было много слов, и большинство из них были непечатные, — Хаяши Маюми.

— Кику-ча-ан! — голос Маюми был высоким, звонким и абсолютно бесполезным, как колокольчик на кошачьем ошейнике: звенит, но не сообщает ничего, кроме собственного существования, — Ты слышала? Сенсей сказал, что на следующей неделе будет экскурсия! Представляешь? Я думаю, может, нам стоит пойти вместе, я видела в интернете, что там есть кафе рядом с…

Хаяши говорила так, будто они были лучшими подругами. Вероятно, именно так она и воспринимала их отношения. Маюми всякую мысль, едва зародившуюся в её скудном мозге, тут же облекала в слова. Без остановок, без пауз, без единого знака препинания. Словно в её сознании отсутствовала кнопка «ввод», оставалась лишь «пробел», и речь лилась непрерывным потоком. Кику порой чудилось: внутри у Маюми напрочь отсутствует преграда, отделяющая мысли от языка. Будто слова выплёскиваются наружу напрямую, как струя из распахнутого крана. А он, увы, испорчен. И вода бежит, бежит, бежит… и никто её не останавливает. Ведь никто попросту не замечает неполадки. Потому что все вокруг точно такие же протекающие краны.

Маюми была мила. Маюми была дружелюбна. Маюми была абсолютно, невыносимо, задушевно невыносима.

— О, экскурсия? — Кику повернулась к ней, и на лице её появилась улыбка. Тёплая, заинтересованная, почти настоящая, и разница между «почти» и «настоящей» была такой тонкой, что заметить её мог бы только человек, который знал Кику очень хорошо, — Звучит здорово. Какое кафе?

И пока Маюми говорила — про кафе, про меню, про то, что она читала отзывы и там подают «ну просто невероятные парфэ» — Кику кивала. Отвечала коротко, вежливо, с той лёгкой полуулыбкой, которую она научилась носить, как другие носят брошь: видно, но не привлекает внимания. «Да, интересно», «Наверное», «Надо будет посмотреть», — каждое слово было пустым контейнером, который Кику отправляла в сторону невыносимой одноклассницы.

В мыслях Кику проклинала её. Холодно, надменно, с брезгливым терпением кошки, которую гладит чужой ребёнок и которая не кусается только потому, что у неё есть воспитание, и потому что кусать ребёнка ниже её достоинства.

«Уйди. Отстань. Ты стоишь между мной и братом… в отличие от твоего, моё время стоит дорого».

Но Кику улыбалась и вбрасывала свои фразы в чужой монолог так, чтобы та сияла, как будто ей вручили медаль. Кику подумала, что, если бы можно было получать энергию от чужой радости, Маюми была бы вечным двигателем.

«А это не такая уж безумная идея… Энергия из эмоций. Интересно, существует ли такая причуда?»

К счастью — или к несчастью, Кику не успела понять, — одноклассница не успела закончить свою речь, потому что к ним подошёл классный руководитель. Сенсей запыхался. Наверное, давно не поднимал свою задницу со стула. Если бы у неё была причуда, способная измерять лень, он был бы эталоном. Но лицо его сияло той особенной улыбкой, которая у учителей появляется, когда они собираются дать тебе работу и хотят, чтобы ты считала привилегией.

— Мидория, вот ты где! У меня к тебе просьба. Нужно отнести эти документы в учительскую до конца перемены. — бумаги тотчас оказались у неё в руках, — И ещё… вот этот список. Проверь, пожалуйста, кто не сдал форму согласия на экскурсию и напомни им, ладно? Кстати, после уроков зайди ко мне, нужно обсудить расписание дежурств на следующую неделю.

Мидория улыбнулась едва не скрепя зубами.

— Непременно, сэнсей. Всё сделаю.

Голос был мягким. Почтительным. Идеально настроенным на ту частоту, которая нравится учителям — смесь уважения и готовности, как хорошо подобранный чай: не слишком крепкий, не слишком слабый, ровно столько, чтобы пить было приятно, а привкуса не осталось.

«Отстаньте. Все. Каждый.»

Мужчина кивнул, поблагодарил — «Заранее спасибо, Мидория, ты меня выручаешь», — и ушёл. Маюми ушла за ним, потому что ей нужно было что-то спросить — Кику не слышала, как перестают обращать внимание на радио, когда песня сменилась на рекламу. Перемена заканчивалась. Кику стояла в коридоре с документами в одной руке и списком в другой. Изуку был где-то в другом конце здания, за двумя поворотами и одним лестничным пролётом. Она так и не дошла до него.

Мидория отнесла документы в учительскую. Проверила список. Нашла непутёвых одноклассников, чтобы напомнить про какую-то хуйню, о которой ей потом всё равно будут писать с вопросами.

После этого урока будет обеденный перерыв. Изуку будет есть где-нибудь в одиночестве — на крыше, за школой, на лестничной площадке между третьим и четвёртым этажом, где никого не бывает, потому что лестница ведёт в никуда. Изуку прятался от одноклассников, как прячется мелкое животное от хищников. Ей лучше не искать его в эти минуты.

Так прошли все уроки. Кику сидела, слушала, отвечала, решала, кивала, улыбалась. Шесть часов. Сорок пять минут каждого урока, десять минут каждой перемены, и за все эти часы — ни одной секунды, которая принадлежала бы ей и Изуку. Каждая секунда была занята: документами, списками, напоминаниями, поручениями, улыбками, кивками, «да, конечно», «непременно», «да, Маюми, я тебя слушаю», «конечно, сенсей, я всё сделаю», «простите, я не слышала, повторите, пожалуйста», «да, верно, спасибо».

Под конец дня, когда со всеми поручениями было покончено, а «подружки» разбежались по домам с громкими «пока, Кику-чан!», «позвони мне, Кику-чан!» и «увидимся завтра, Кику-чан!»… Каждая фраза как маленький гвоздь, вбитый в ухо.

Пришла пора. Кику приступила к самому нудному.

Уборка кабинета.

Это было наказание. Наказание за ту глупость, которую они совершили две недели назад. Глупость, которую показали по новостям, которая дошла до директора, а позже обросла словами. Как камень — мхом. И теперь звучала так, будто они не жертвы обстоятельств, а виновники. Ввязались в бой с грязевым злодеем. Помешали героям. Начали оправдываться и спорить со старшими, с профессионалами, с теми, кто знает лучше. Безответственные. Дерзкие. Наказание — общественные работы. Кику достался месяц. Изуку будет впахивать до конца учебного года.

Директор — худощавый мужичок с длинными ушами, — говорил с ними так, будто читал лекцию. Кику сидела перед ним и кивала и говорила «да, мы понимаем» и «да, мы признаём» и «да, мы больше не будем» пока внутри перекатывались внутренности: «Ты — ничтожество, которое только и может, что сидеть и читаешь другим нотации! Нам, сделавшим то, что ты не сделал бы никогда! Наказываешь нас за то, что мы сделали то, что вы, взрослые, должны были сделать. И ты даже не понимаешь этого. И не поймёшь. Потому что ты — муравей, а муравьи не видят неба».

Но так всё было только в глазах тех, кто не знает правды. Нет. Скорее тех, кто эту правду просто не видит. Кику видела. Изуку видел. Старик — он же Всемогущий — кажется тоже видел. Все остальные — нет. Они видели двух подростков, которые не послушали и полезли в опасную зону.

Братец не мог не прийти на помощь, таков уж он…

А она не могла не пойти за ним, потому что она тоже была такой, какая есть, какой была: сестрой.

Кику уже ставшим привычным движением взяла метлу в кладовке и та по зову причуды поплыла вслед. Она уже знала, какая метла лучше, какая щетина жёстче, какой черенок не скрипит, какая удобнее лежит в руке. Две недели ежедневной уборки научили её большему о метлах, чем весь школьный курс о физике. Она пошла к своему классу. Коридор был пустой и гулкий, и её шаги отдавались эхом, как в храме. Ни души… Мидория почти улыбнулась… и тут же спохватилась. Настоящие улыбки были редкостью. Их нужно было беречь, как воду в пустыне.

Коридор оказался не совсем пуст.

Подходя к своему классу, Кику постепенно начала слышать голоса. Неразборчивые, слитые в шум небольшой толпы. Среди них один знакомый. Тот, который она выделила бы из тысячи, из миллиона, из белого шума вселенной. Голос Изуку. Тихий и напряжённый, с той особенной ноткой, которая появлялась у него, когда он боялся, но не подавал виду… дрожь, спрятанная за ровностью, как заноза, вбитая под кожу: не видно, но болит при каждом движении. Кику замедлила шаг.

В конце коридора был кабинет класса Изуку. Все уже давно должны были уйти по домам — Кику знала расписание. Однако четверо одноклассников брата видимо решили задержаться после занятий.

Атмосфера вокруг них была накалена. Даже причуда, дающая возможности видеть эмоции, не пригодилась бы. Тут и без неё всё было более чем понятно. Воздух между Изуку и этими четырьмя был тяжёлым, заряженным, как перед разрядом, и Кику на мгновение подумала: если бы у неё была причуда, способная измерять напряжение, она бы сейчас зашкаливала… и кто-нибудь сказал бы: «Эй, отойдите, сейчас рванёт».

Она перехватила леветирующую метлу и вышла из-за угла. Спокойно. Ровно. Без ускорения, без замедления, без единого жеста, который мог бы выдать, что она заметила что-то, что её волнует. Завидев её, один парень — высокий, с ухмылкой — поднял руку в приветствии, и жест его был широким, дружелюбным.

— О, Мидория-сан! — сказал он, — Привет! Как дела?

Остальные тоже кивнули, кто-то буркнул «привет», кто-то просто поднял подбородок — жест, который Кику мысленно назвала «приветствие простейшего организма: достаточно одной клетки, чтобы воспроизвести». Кто-то смотрел на неё с тем особым выражением, которое бывает у мальчиков, которые думают, что они нравятся девочкам, потому что они большие и громкие.

Кику улыбнулась. Улыбка была тёплой. Открытой. Как будто она рада их видеть… как будто их существование — подарок, а не помеха.

— Привет! — сказала она, и голос был мягким, приветливым, — Тоже решили присоединиться к уборке?

Кику встретилась взглядом с братом. В его взгляде было всё: и просьба не вмешиваться, и стыд, что она видит его таким, и странная, тихая благодарность, что она здесь, и ещё — страх. Не за себя — за неё, потому что Изуку всегда боялся за других больше, чем за себя.

— Не-е, мы с твоим братаном хотели домашку обсудить! — он нагло положил свою руку на Изуку, — Он же у нас у-умный.

«Не смей его трогать» — но улыбка стала только шире, когда остальные парни поддержали его.

— Тогда, может я смогу помочь? — предложила, подойдя ближе, — Какие предметы вам задали?

— О нет-нет-нет, Мидория-сан! Не стоит! — как будто даже искренне воскликнул пацан с длинной шеей, — Спасибо за предложение, но у тебя ведь наверняка полно более важных дел. Тем более, что Мидория нам с радостью поможет! Ведь так?

Изуку немедленно и часто закивал.

— Ну ладно… — «Ни хуя подобного, уроды мамкины…» — Тогда до встречи!

Девушка напоследок взглянула на опущенную голову брата и пошла дальше, когда краем уха она услышала едкий шёпот:

— Вот видишь, задрот… — в последнем слове было столько яда.., — Даже родной сестре на тебя похуй.

В глазах Кику появилось стальное выражение. Улыбка, которую она демонстрировала миру, исчезла, сменившись холодным, расчётливым прищуром. Она больше не была той милой, безмятежной девушкой, которая лишь хотела помочь брату. Теперь ею двигала другая, более тёмная сила — жажда справедливости, помноженная на гнев.

Мидория так и не запомнила, как оказалась у себя в классе. Дверь затворилась за спиной слишком тихо, почти виновато, словно старалась не выдать. Швабра осталась лежать на полу, брошенная как попало, а рядом валялся рюкзак, притянутый причудой с её парты.

Кику не стала медлить: торопливо открыла заметки в телефоне, вписала число, время, фразы… и четыре имени. Несколько долгих мгновений она не моргая смотрела на экран и отмерла только тогда, когда почувствовала, что очки вот-вот упадут с кончика носа.

Она знала, что не сможет просто забыть услышанное. Не только сегодня, таких коротких, но от этого не менее важных, записей у неё было сотни… если не тысячи. Это было не просто оскорбление брата. Они оскорбляли её саму, их семью.

— «Каждый невиновен… но лишь до тех пор, пока его вина не доказана»…