Эдит сделала глубокий вдох, а затем медленно выдохнула.

Вуаль колыхнулась от её дыхания, на мгновение приоткрыв уголок губ.

Регина нахмурилась и протянула руку:
— Эдит, твоё лицо...

— Ах, с моим лицом всё в порядке, — Эдит поспешно прикрыла рот рукой, едва договорив.

— Ничего не в порядке. Дай мне взглянуть.

— Правда. Честное слово. Моё лицо не имеет значения.

Её лицо не имело значения?
Благородная леди, которой вот-вот предстояло выйти замуж, не должна была говорить подобных вещей. Насколько знала Регина, благородные дамы ценили состояние своей кожи больше собственной жизни. Даже из-за малейшего шрама на лице аристократки устраивали такую трагедию, словно на них обрушились сами небеса.

Однако Эдит выглядела так, будто собственное лицо её ничуть не заботило. Она слегка подалась вперёд:
— Регина. Если не считать каких-то исключительных ситуаций, врачи ведь обязаны хранить врачебную тайну, не так ли?

— Ну, в общем и целом, да. Нет никаких причин ходить и трезвонить о чьей-то болезни так, словно это радостная весть.

— Тогда сможешь ли ты сохранить в секрете абсолютно всё, что увидишь и услышишь здесь отныне?

— Даже от герцога?

— Если возможно.

Из-за вуали Регина не могла разглядеть, какое сейчас выражение лица у Эдит.

Прежде чем ответить, Регина задумчиво почесала указательным пальцем подбородок.
— Мы ведь только сегодня познакомились. Ты правда считаешь, что это разумно — вверять мне свою тайну? Какая именно часть меня внушает тебе такое доверие? Я ведь могу оказаться неожиданно болтливой и пойти трезвонить об этом на каждом углу.

— Если так случится, это будет означать лишь то, что герцог ошибся в твоём нраве. А также это будет значить, что я, доверившись герцогу, тоже ошиблась в людях. Вот и всё.

В её голосе звучали нотки горького смирения.

Что же такого она собиралась показать, какую именно тайну намеревалась раскрыть?

Регина терпеть не могла глубоко увязать в чужих делах. Ей не особо хотелось это видеть, да и выслушивать не было никакого желания. Но будучи личным врачом герцогского дома, она получала жалованье из рук Грейсона, а потому была обязана отрабатывать эти деньги.

— Ладно. Тогда давай, выкладывай. Что там у тебя?

— Пожалуй, показать будет быстрее, чем объяснять.

Эдит поднялась с дивана, распустила завязки на спине своего платья и медленно начала его снимать.

Регина оцепенело уставилась на действия Эдит.

«Что это такое? С чего вдруг она раздевается? Неужели она и впрямь сумасшедшая?»

Эта мысль промелькнула в голове у Регины — ровно до тех пор, пока она не увидела тёмные, багрово-фиолетовые синяки, оставленные на груди Эдит.

Она подскочила на ноги и стремительно подбежала к ней.

Даже когда она приблизилась, Эдит продолжала стягивать платье вниз.

Пальцы Регины осторожно коснулись синяков на груди и подмышками Эдит, в области её солнечного сплетения, талии и бёдер.

Эдит слегка нахмурилась, но не издала ни единого звука.

Осмотрев побои без лишних слов, Регина наконец пришла в себя и вскинула голову.

— Кто сотворил это с тобой?

Эти следы не были результатом падения или несчастного случая.

Как ни посмотри, это были отчётливые отметины, оставленные коваными сапогами.

— Мой отец.

— Твой отец... Ты имеешь в виду маркиза?..

Эдит едва заметно кивнула, словно в этом не было ничего особенного.

И именно это её пугающее хладнокровие делало всю картину ещё более жалкой и невыносимой.

Пробормотав сквозь зубы: «Вот же ублюдок...», Регина подняла платье Эдит с пола и помогла ей одеться обратно.

— С чего вдруг маркиз сотворил такое... Впрочем, неважно. Это сейчас не имеет значения. Но зачем ты показываешь эти синяки мне? Даже если ты открыла мне правду, всё, что я могу сделать прямо сейчас, — это выписать мазь, чтобы они поскорее затянулись.

— Однажды, Регина. Когда придёт время... сможешь ли ты дать показания в суде о том, что увидела здесь сегодня?

Пальцы Регины на мгновение дрогнули, пока она завязывала ленты на платье Эдит.

Затянув последний аккуратный бант, она встала прямо перед Эдит и пристально посмотрела на неё.

— Сними вуаль, Эдит.

После секундного колебания Эдит приподняла вуаль.

Регина тихо ахнула, принявшись разглядывать убогий вид её лица.

— Это фальшивка. Зачем ты носишь на себе нечто подобное?

— Чтобы выжить, Регина. Только ради того, чтобы я могла жить.

Эдит не стала вдаваться в подробности, а Регина не принялась расспрашивать её дальше.

Даже не зная всех тонкостей жизни высшего света, Регина прекрасно помнила, что Эдит была дочерью, которую бывшая маркиза привела с собой в этот дом. Одного этого факта хватало с лихвой, чтобы догадаться, как именно разворачивались события.

В свете ходили слухи, будто Уайетт принял Эдит как приемную дочь и окружил её искренней заботой, но это было бесконечно далеко от истины. Сам факт того, что Эдит не могла продемонстрировать себя в таком виде личному врачу маркиза, говорил более чем достаточно о том, какие кошмары ей приходилось терпеть в стенах того особняка.

— Показаний одного человека будет недостаточно.

Эдит и сама прекрасно догадывалась, ради чего ей в конечном счёте потребуются эти свидетельства.

— Показания королевского лекаря имели бы куда больший вес. Среди дворцовых врачей есть старик по имени Джепетто — он на редкость несловоохотлив, и во дворце ему безраздельно доверяют. Если ты попросишь герцога, он непременно его призовёт.

Когда Эдит в сильном замешательстве и тревоге промолчала, Регина заговорила снова:

— Я не стану твердить тебе, чтобы ты слепо доверилась герцогу, но из того, что мне доводилось видеть, он не из тех мужчин, кто станет предавать своих людей. Что бы ты ни замышляла, если ты сможешь донести свои мотивы до герцога, он, по крайней мере, не станет путаться у тебя под ногами.

— Но разве я вообще вхожу в число людей герцога? С его точки зрения я, скорее всего, обычная обуза — та, кто силой принудил его к нежелательному браку.

Глаза Регины округлились от изумления:
— О чём ты вообще говоришь, Эдит? Герцог сам привёз тебя в это поместье и позвал меня, не задав ни единого лишнего вопроса. Неужели ты правда думаешь, что Грейсон Майерс стал бы делать подобное ради первого встречного?

Как и предсказывала Регина, Грейсон, хоть и был явно озадачен, без лишних расспросов немедленно отправил человека во дворец и призвал лекаря по имени Джепетто.

Пока Эдит демонстрировала синяки на своём теле пожилому мужчине с добрыми глазами, слова Регины непрерывно отзывались эхом в её мыслях.

«Неужели я... и впрямь не чужой человек для герцога?»

Эдит всё ещё никак не могла до конца осознать, что за личностью на самом деле был Грейсон.

Порой он казался чутким, а затем внезапно становился леденяще холодным; бывал мягким, но в то же время отстранённым.

Однако, если взвесить всё как следует, Грейсон ещё ни разу в жизни не попытался пресечь её странные и эксцентричные выходки.

Казалось, она искренне его интриговала, а порой он даже одаривал её улыбкой, которая казалась настоящей.

И всё же, когда она задумывалась об этом, он со всеми держался примерно одинаково. Он выказывал учтивость Уайетту, был предупредителен с Белитой, на которую они случайно натолкнулись, и даже с клерками в универмаге оставался неизменно вежливым, уважительным и порой улыбался.

Поэтому Эдит никак не могла понять: был ли он просто великодушным человеком, который одинаково тепло принимал каждого, или же он относился к Эдит — своей будущей жене — с особым, исключительным вниманием.

Даже после того как Регина и Джепетто ушли, Эдит продолжала неподвижно сидеть в гостиной поместья герцога Майерса.

До сих пор единственным человеком, кто видел её тело, была Ленни, помогавшая ей принимать ванны. Какими бы важными ни были мотивы, она впервые выставила себя напоказ перед чужими людьми, и от смущения её лицо до сих пор пылало огнём.

«Когда мама была ещё жива... я и представить не могла, что дойду до подобного».

Каждый раз, когда ей приходилось делать то, о чём она прежде и помыслить не могла, Эдит отчётливо осознавала, насколько яростно её защищала мать — та самая мать, которую она когда-то считала совершенно бессильной. И всякий раз, едва это осознание накрывало её, она начинала скучать по матери так сильно, что казалось, у неё вот-вот разорвётся сердце.

Массивная дверь гостиной тихо отворилась, и Грейсон вошёл в тот самый миг, когда Эдит отчаянно сглатывала подступившие к горлу слёзы. Он прошёл внутрь без единого звука, сел напротив неё, неспешно скрестил ноги и сложил руки на груди.

Какое-то время он молча изучал её взглядом, а затем спросил:
— У тебя есть что мне сказать?

Ещё с тех пор, как Регина обмолвилась, что герцог не из тех мужчин, кто станет предавать своих людей, Эдит для себя всё твёрдо решила. Она понимала, что скрывать всё от Грейсона до самого конца у неё в любом случае не выйдет. Она не рассчитывала на его полную и безоговорочную поддержку, но, по крайней мере, обязана была сделать так, чтобы он не путался у неё под ногами.

— Я подвергаюсь домашнему насилию.

Грейсон не стал расспрашивать ни о том, кто именно это делает, ни как, ни в чём конкретно это насилие выражалось. Он лишь едва заметно приподнял одну бровь.

Его леденящее хладнокровие сбило Эдит с толку, и она даже не заметила, что его указательный палец принялся мерно и мягко постукивать по предплечью.

— Пока моя мама была жива, они не делали этого настолько открыто...

Они срывали на ней злость, ранили жестокими словами и изредка отвешивали пощёчины, стоило ей чем-то им не угодить. Лилиан, в частности, намеренно разыскивала Эдит, дабы излить на неё всю свою желчь всякий раз, когда на светских раутах что-то шло наперекосяк.

Но по сравнению с тем, что творилось сейчас, — когда её морили голодом по нескольку дней и остервенело пинали ногами всякий раз, едва у кого-то портилось настроение, — те прошлые дни казались сущим раем.

— В этот раз меня избили особенно сильно. На моём теле осталось множество следов.

Грейсон продолжал хранить молчание.

К этому моменту она ожидала услышать от него хотя бы несколько пустых, дежурных слов утешения. Но ей было трудно представить, как Грейсон выдавливает из себя неискренние соболезнования, и от этой мысли с губ Эдит сорвался короткий, невольный смешок.

— Почему ты смеёшься?

Она понятия не имела, как он умудрился разглядеть её улыбку сквозь плотную ткань, но он заметил. Эдит аккуратно перехватила край вуали двумя пальцами и произнесла: