— Почему ты назвал Тиранат одним из самых опасных баронств?

— В первую очередь из-за его расположения, милорд. Оно со всех сторон окружено лесами, а южные чащи Реслинора славятся обилием разбойников и даже вооруженных банд наемников. К тому же оно оторвано от крупных городов, так что закон и порядок значат там не больше пустых слов. На моей памяти это единственное баронство в наших краях, чей правитель за последнее время расстался с жизнью не от старости или болезни — не считая военных походов, само собой. Кроме того, после Цинрана это одна из ближайших точек к холмам Толаси — спорным землям, на которые претендуют сразу три могущественных королевства Силарии и где то и дело вспыхивают кровопролитные стычки. И если королевство Гирналика решит вторгнуться в Реслинор с юга, глухие леса станут для них помехой, но именно Тиранат окажется первым рубежом на пути вражеского войска.

— Понятно. Целый ворох бед, — невесело отозвался Кивамус. — Место явно не из тех, где мечтаешь пустить корни. Не то чтобы у меня был выбор.

Новый мир словно твердо вознамерился свести его в могилу в кратчайшие сроки. И тут Стивен решил озвучить мысль, от которой у него чуть ранее перехватило дыхание.

— Скажи мне, Горсазо, — понизил он голос, — а тебе не кажется слишком уж подозрительным, что прежний барон пал от рук лесных разбойников аккурат перед тем, как меня сослали в эти края?

— Милорд, не мне бросать тень подозрения на герцога или его род, пусть даже у самого неспокойно на душе. Сказать по правде, мне и столь откровенные речи вести с вами непривычно — раньше мы говорили по душам разве что за книгами во время уроков.

Кивамус прекрасно отдавал себе отчет в том, каково было Горсазо нянчиться с прежним беспробудным пьяницей. Пусть в настоящий запой тот сорвался лишь пару недель назад, приложиться к бутылке молодой господин любил всегда. Однако Стивен понимал: чтобы выжить в этих беспощадных условиях, ему потребуется вся помощь и преданность наставника. А доверия не добьешься, если советник будет робеть перед своим… господином. Самому Стивену мысль о собственном дворянском статусе и титуле лорда все еще давалась с трудом.

— Я все понимаю. Но, как я уже сказал вчера, считай это началом новой жизни. Я больше не повторю прежних ошибок и хочу, чтобы ты был со мной предельно честен и прямодушен. Мы оба направляемся в Тиранат, и если надеемся уцелеть, между нами не должно быть недомолвок.

— Отрадно это слышать, милорд, — Горсазо слабо улыбнулся. — Что же до вашего вопроса… Пусть в официальном указе и значится, что барон Тираната погиб от рук разбойников ради наживы, в народе шепчутся об умышленном убийстве. Как-никак барон никогда не путешествовал без вооруженной свиты. И даже решись лиходеи напасть на охраняемый кортеж, они вряд ли посмели бы вырезать благородного господина вместе со всей его семьей, поняв, кто перед ними.

Горсазо помолчал, взвешивая слова:

— Милорд, лесной сброд порой берет в заложники благородных ради выкупа в окрестностях селений, но на такое способны лишь крупные шайки. И даже тогда дворян и пальцем не трогают — это негласный обычай, который свято блюдут повсюду. К тому же личная стража обязана стоять насмерть, а разбойники предпочитают давать стрекача, едва запахнет порохом и жареным. Они ищут легкой поживы, а не сечи с латниками. Но в тот день из свиты барона не уцелел ни один человек. Если хотите знать мое мнение, нападавшие прекрасно знали, кого поджидают, и шли целенаправленно на убой, а вовсе не за кошельками.

— С каждым твоим словом я все больше склоняюсь к тому же. Вырезать весь отряд до последнего слуги… Они явно подчищали свидетелей. — Кивамус нахмурился: — А раз очевидцев не осталось, кто докажет, что это вообще был лесной сброд, а не наемные убийцы?

— Вполне вероятно, милорд. На растерзанные тела лишь к вечеру наткнулся проезжий купец. Если… — Горсазо замялся, опасаясь перейти грань, — если позволите высказать догадку, милорд… это дело рук одного из ваших старших братьев. А может, и обоих разом. Им было жизненно необходимо спровадить вас именно в Тиранат.

— Я же просил говорить напрямик. Конечно, всегда остается вероятность, что шайка просто озверела от жадности, но после твоих слов в простые совпадения верится слабо. Барона убивают прямо перед моей ссылкой, разбойники вдруг забывают о неприкосновенности знати, и опаснейшее владение герцогства освобождается точь-в-точь к тому дню, когда третьему сыну пожаловали титул… Слишком гладко все складывается. Боюсь, братьям мало было услать меня на край света. Они захотели решить вопрос со мной раз и навсегда.

— Похоже на то, милорд. Не удивлюсь, если и на нашем пути уже заготовлена подобная засада, — наставник нахмурился. — Если подумать, отправлять сына герцога в Цинран в одинокой повозке без единого стражника, вместо того чтобы снарядить надежное и быстроходное речное судно, — само по себе неслыханная дикость. Кажется, эта дорога была далеко не столь безопасна, как я полагал… Простите мою слепоту, милорд.

— Что сделано, то сделано. И мы оба понимаем: свидетелей они снова оставлять не станут. А значит, мы в одной лодке и головы снимут с обоих. Если мы не наймем охрану для поездки в Тиранат — на что у нас, прямо скажем, вряд ли наскребется денег, — первый же налет станет для нас последним.

— Ваша правда, милорд. Но нанимать незнакомцев с улицы, когда над вашей головой висит смертельная угроза, опасно вдвойне: неизвестно, кому они служат на самом деле. И все же переночевать в Цинране придется, а на рассвете попробуем отыскать торговый обоз, идущий на юг к Тиранату. Если у купца есть своя охрана, тратиться на наемников не придется.

— А с чего купцу брать нас с собой? Чужаков с дороги?

— Всякое бывает, милорд. Разумеется, лучше не разглашать ваш титул до самого прибытия в Тиранат — вдруг в городе сидят доносчики, готовые предупредить лесных убийц. Но с купцом, возможно, придется открыть карты. Для торговца прибыль превыше всего, а дружба с новоиспеченным бароном сулит немалую выгоду в будущем. Узнав, кто вы, он куда охотнее согласится взять нас под крыло.

Горсазо покачал головой:

— Хотя есть и обратная сторона медали: купец может испугаться дурной славы вашего титула, помня участь прежнего правителя. Утро вечера мудренее, милорд. Благо платье, в котором вы выехали из Ульриги, не выдает дворянина с головой — скорее сойдете за богатого землевладельца или гильдейского купца. Так что лазутчикам, если они высматривают вас в толпе, будет непросто признать вас по одежде, разве что кто-то знает ваше лицо.

— Хоть какая-то отрада, — буркнул Кивамус. О собственном наряде он до сих пор не задумывался. — Но как ты докажешь жителям Тираната, что я их новый барон, а не самозванец с большой дороги?

— Грамота с печатью герцога при мне, милорд, — Горсазо похлопал себя по боку туники.

— И что, любой клочок пергамента здесь принимают на веру?

Наставник посмотрел на него со снисходительным недоумением:

— Полноте, милорд. Ни одна живая душа не осмелится прикинуться дворянином — за это прямая дорога на виселицу.

— А… ну да.

Стивен вовремя вспомнил, что это не современный Лондон, где поддельный документ можно распечатать на любом принтере. В эту темную эпоху простой люд даже бумаги в глаза не видел, не говоря уже об умении читать и писать. Указ за подписью и родовым гербом герцога для здешних жителей был непререкаемой истиной.

— Кстати, а на поклон к графу в Цинране нам идти нужно? Земли-то ведь под его рукой.

— Упаси вас создатель, милорд. Граф хоть и враждует с герцогом, но вполне может сговориться с вашими братьями. Помочь им сжить вас со свету — значит выбить из игры лишнего наследника и выслужиться перед будущим властителем Ульриги и комендантом форта Арагоса. А добрые отношения с гарнизоном крепости графу ой как пригодятся, если королевство Бинпааз снова пойдет войной на Цинран. Да и его собственным видам на престол герцогства это на руку. Так что лучше никому не попадаться на глаза до самого Тираната.

— Поступим по твоему совету. В этих раскладах ты смыслишь куда больше моего.

Решив проверить, не тронулся ли затор, они снова выглянули наружу.

И тут взгляд Кивамуса наткнулся на зрелище, которого он прежде не заметил из-за загораживавшей проезд телеги. Вдоль обочины тянулась цепочка изможденных, покрытых слоем вековой грязи людей. Их запястья стягивали железные кандалы, звенья которых соединяла общая тяжелая цепь. Лиц разглядеть не удавалось — головы были безвольно опущены под непосильным бременем безысходности. Лохмотья едва прикрывали иссохшие от голода тела. От этой покорной скорби и придавленности к земле у Кивамуса мучительно сжало внутренности. Новый мир безжалостно обнажил очередную свою мерзкую сторону.

— Кто это? Каторжники?

— Нет, милорд. Очередная партия рабов на продажу, скорее всего, на невольничий торг в Цинран, — буднично отозвался Горсазо, для которого эта картина была привычной.

— Рабы?.. Но они ведь должны были совершить какое-то преступление, чтобы оказаться в кандалах?

— Далеко не всегда, милорд. Кто-то из них, быть может, и преступил закон, но большинство просто не сумело расплатиться с долгами. Ростовщики заковали их в железо, чтобы сбыть купцам или богатым арендаторам, которым нужны лишние руки на поле. Случается, семьи сами продают сыновей или дочерей, лишь бы с них списали недоимки. — Горсазо помрачнел: — Жизнь простолюдинов незавидна, милорд. Большинство перебивается с хлеба на квас, и один-единственный неурожайный год ввергает их в долговую кабалу или прямиком в цепи.

— Но почему граф не вмешается? Почему герцог бездействует?! — возмутился Кивамус.

— Потому что у сильных мира сего всегда находятся дела… поважнее. Не сочтите за дерзость, милорд, но разве до отъезда из Ульриги вы хоть раз вспоминали об этих несчастных?

Стивен прекрасно помнил, что еще несколько дней назад жил в другом мире, и его вины в этом не было. Однако в памяти прежнего Кивамуса не нашлось ни единого воспоминания, где он сам, его братья или величавый отец хоть словом обмолвились бы о бедах черни. После смерти супруги герцог почти забросил дела правления, а старшие сыновья тратили все время на борьбу за трон и придворный разврат. Жизнь крепостных и нищих никого не волновала — для них это было чем-то само собой разумеющимся, как смена погоды.

— Теперь я это вижу, Горсазо. И постараюсь поступать иначе. Но неужели мы ничем не можем им помочь прямо сейчас?

— Разве что у вас внезапно появится гора золота, милорд. Вы могли бы выкупить их свободу, покрыв долги, но наших скромных средств на это и близко не хватит. К тому же, судя по гербовым цветам на плащах стражи, невольников ведет личный конвой графа. У вас как у вассального барона нет ни власти, ни права перечить людям сюзерена. Да и к тому же… далеко не все из этих бедолаг мечтают о воле.

— Что?! Да как такое возможно?!

— Я же говорил вам, милорд: беднота здесь голодает круглый год и ложится спать на пустой желудок. У работорговца или нового господина на пашне раб хотя бы получит свою миску похлебки, пусть даже скудную. На воле же многие из них просто подохнут под забором.

— Я и представить не мог, что все зашло настолько далеко, — тихо выговорил он.

Горсазо промолчал.

Тяжелый, давящий камень осел в груди Кивамуса при взгляде на бредущих в цепях людей. Картина отзывалась физической болью, но куда больнее было осознавать собственное бессилие и невозможность что-либо изменить.

Вскоре передняя повозка сдвинулась с места, заслонив вереницу невольников. Но вытравить из памяти это жуткое зрелище было уже невозможно. Не в силах помочь несчастным, Кивамус попытался заглушить дурноту, безучастно разглядывая медленно ползущий вперед обоз.