К этому времени очередь продвинулась вперед, но самую малость.

Вокруг переговаривались люди: кто-то сетовал на долгий путь, кто-то ворчал на стражников, которые еле шевелились, задерживая въезд. При слове «стражники» он бросил взгляд на городские ворота и заметил нескольких воинов в кожаных доспехах. Они задерживали повозку, стоявшую перед ними, и учиняли допрос вознице.

— Не знаешь, чего они так тянут?

Горсазо, в отличие от Кивамуса прекрасно знавший здешние порядки, тут же ответил: — Придираются к купеческому товару на ровном месте, милорд. Торговец, похоже, заупрямился и не хочет подмазать стражу парой монет. А зря: если не раскошелится, эти олухи продержат всех до ночи. Времени у них куры не клюют.

— М-да, мздоимство и взятки. Похоже, это явление вечно при любом строе, — пробормотал Кивамус.

Солнце только что зашло, и восточную часть города уже затягивали сумерки. Кивамус прищурился, глядя на ворота, где одинокий колеблющийся факел отбрасывал тусклый свет.

В конце концов купец, видимо, отчаялся: он обреченно покачал головой и что-то сунул стражникам в руки. Кивамус вгляделся, но в полумраке было не разобрать, сколько монет перекочевало в карманы досмотрщиков.

Вскоре очередь наконец тронулась, и Горсазо с Кивамусом вернулись в повозку. Остальные возницы, наученные опытом, без лишних споров совали страже мзду, а те, получив свое, уже не утруждали себя дотошным досмотром повозок.

Наконец подошел и их черед. Возница опустил несколько монет в раскрытые ладони стражников, и повозка миновала темный створ массивных деревянных ворот, въехав на незнакомые улицы Цинрана.

Первое, что бросилось в глаза Кивамусу за тяжелыми створками, — царивший вокруг непроглядный мрак. Если снаружи еще теплились закатные сумерки, то за крепостными стенами город словно утонул во тьме. Первая мелькнувшая мысль — отключили электричество, но он тут же одернул себя: в этой эпохе о проводах и трансформаторах слыхом не слыхивали. По мере того как повозка продвигалась вглубь, он заметил у первого же перекрестка одинокий горящий факел.

— В городе как-то совсем темно, не находишь? — повернулся он к Горсазо.

— Ваша правда, милорд. Хоть Цинран и не деревня, но ночью большинство городов выглядят именно так. Вы всю жизнь провели во дворце Ульриги, где огней не жалели, но за дворцовыми стенами везде так, — пояснил Горсазо, даже не подозревая, что Кивамус сравнивал увиденное с Лондоном, а вовсе не с Ульригой.

Повозка свернула налево на перекрестке, и в нос ударил густой, незнакомый дух средневекового поселения. Это была ядреная смесь печного чада, немытого пота и нечистот — вонь стояла одуряющая. Под колесами похрустывала разъезженная земляная мостовая, из впереди идущей телеги доносились приглушенные голоса, но в целом вокруг стояла подозрительная тишина.

— Почему здесь так тихо?

— Как я уже говорил, милорд, это провинциальный городок, а не столица вроде Ульриги. С наступлением темноты люди стараются сидеть по домам. Не знаю, как заведено в самом Цинране, но городская стража обычно вводит комендантский час вскоре после заката, дабы пресечь грабежи и душегубство. Впрочем, когда я был здесь в прошлый раз, на улицах было куда оживленнее. — Горсазо помолчал и добавил: — Вам, выросшему во дворце, это вряд ли ведомо, но прошлый урожай в герцогстве выдался скудным, да и нынешний немногим лучше. Людям не сыскать работы. Кузни, кожевни и прочие мастерские сокращают работу даже в Ульриге. Здесь же жизнь наверняка еще тяжелее.

— Я и подумать не мог… — пробормотал Кивамус. — Все это время знать купалась в праздности и неведении, пока простой люд едва сводил концы с концами.

Пока повозка катила дальше, мысли о бедствиях крепостных и ремесленников не выходили у него из головы.

Они еще немного попетляли по темным улочкам. Большинство домов стояло без единого огонька, но у одного из зданий на деревянном столбе у входа теплился глиняный масляный светильник. Внутрь заходили и выходили люди, а сквозь дубовые двери доносился разноголосый гул толпы.

Повозка замерла у входа. Возница соскочил с козел и подошел к задней части экипажа: — Приехали, милорды. Велено было доставить вас прямо сюда.

Прежде чем Кивамус успел раскрыть рот, заговорил Горсазо: — Благодарствуй за службу. Полагаю, за поездку с тобой расплатились еще в Ульриге?

— Так точно, милорд! Сам господин, сын герцога, изволили лично пожаловать мне монету. До сих пор не верю своему счастью — увидеть будущего герцога во плоти! — благоговейно отозвался возница.

— Вот и славно, — обронил Горсазо и жестом велел Кивамусу выходить первым.

Они оба спустились на землю. Весь их нехитрый скарб состоял из пары дорожных мешков и сумок, которые нес Горсазо. Распрощавшись с возницей, отвесившим им поклон и развернувшим повозку в обратный путь, они остались вдвоем перед деревянной постройкой, оказавшейся постоялым двором. В неверном свете масляного светильника заведение не выглядело развалюхой, но по современным меркам Стивена вызывало непреодолимое желание держаться от него подальше.

— А где переночует возница?

— На такой дорогой постоялый двор у него денег нет, милорд. Скорее всего, приткнется на каком-нибудь сеновале или в сарае за пару грошей вместе с повозкой.

— Это — дорогой? Да я думал, нас привезли в какие-то трущобы!

— Придется привыкать, милорд. Дворцовой роскоши вы теперь нескоро отведаете.

— Твоя правда. Что ж, пойдем внутрь.

Едва он шагнул к двери, Горсазо мягко, но настойчиво оттащил его за рукав назад и знаком велел следовать за ним.

— Ты чего?

— Милорд, вас не насторожило, что ваш брат лично расплачивался с простым возницей? — шепотом спросил Горсазо, отведя Кивамуса подальше от освещенного пятачка.

— Ну… сразу я не придал значения, а теперь… Да, странно. Думаешь…

— Именно, милорд. Внутри наверняка сидит человек, посаженный с одной целью — опознать вас. И одному богу известно, кому он передаст эту весть. Нам нужно уходить в другое место.

— Разумно. Но ты хоть знаешь эти места? Как мы найдем ночлег в такой тьме? — Кивамус огляделся по сторонам, но во мраке все дома казались одинаковыми серыми громадами. — Торчать на улице нам точно не с руки.

— Ваша правда, милорд. Хоть я и не был в Цинране пару лет, пока мы ехали, в памяти кое-что всплыло. К счастью, этот квартал мне знаком, и неподалеку есть другой постоялый двор. Я знаю тамошнего трактирщика по прошлому приезду. Местечко победнее и посетителей там немного, так что вряд ли кто-то сможет вас опознать. — Наставник добавил: — И еще, милорд: при посторонних старайтесь держать язык за зубами. По вашему говору и манерам любой с легкостью признает дворянина.

— Как скажешь, Горсазо. Полагаюсь на тебя — нам обоим надо выбраться отсюда живыми.

Горсазо на миг замер, словно о чем-то раздумывая, но ничего не сказал. Снова махнув рукой, он уверенно зашагал в темноту.

Глаза постепенно привыкли к темноте, но Кивамус все равно не ориентировался в чужом городе. Приходилось слепо идти след в след за наставником, не ведая пути. Вскоре Горсазо свернул в узкий глухой переулок и указал на такой же масляный светильник над дверью деревянного строения в глубине проулка. Под подошвами сапог Кивамуса что-то мерзко чавкнуло, но, предпочтя не думать о том, во что именно он наступил, юноша поспешил дальше.

Они подошли к дверям, и Кивамус шагнул внутрь вслед за Горсазо. Зал тонул в полумраке, разгоняемом лишь парой крошечных глиняных плошек с фитилями. Справа стояло несколько грубых деревянных столов с пустыми лавками, а слева за массивной деревянной стойкой маячил трактирщик. В помещении смрад городских улиц ощущался не так остро, но все же заставлял кривиться от мыслей о местной санитарии. Впрочем, выбирать не приходилось — оставалось лишь терпеть.

Горсазо вполголоса заговорил с хозяином заведения. Кивамусу хотелось вслушаться в разговор, но постоянный страх привлечь лишнее внимание и выдать себя ищейкам братьев заставил его благоразумно забиться в тень у входа.

Вскоре Горсазо отсчитал трактирщику несколько монет и подозвал Кивамуса. Взяв у хозяина зажженную масляную лампу, наставник повел его по скрипучей деревянной лестнице у стойки на второй этаж. Стояла такая тишина, словно постоялый двор был совершенно пуст. Или почти пуст — на ступенях они разминулись с каким-то мужчиной в поношенной тунике, спускавшимся вниз.

Горсазо окинул взглядом короткий коридор, отпер железным ключом одну из дверей, и они вошли внутрь.

Комнатушка оказалась предельно спартанской: на полу лежал единственный тюфяк, набитый, судя по всему, соломой и накрытый застиранной, сомнительной чистоты простыней. Кивамус наивно надеялся увидеть хотя бы деревянную кровать, но для подобных заведений это, видимо, считалось непозволительной роскошью. О гигиене здесь и слыхом не слыхивали, но привередничать не приходилось. Кроме лампы, которую Горсазо поставил в пустом углу, света не было вовсе. Окно закрывалось глухими деревянными ставнями без намека на стекло, так что снаружи не пробивалось ни лучика. У стены стоял грубо сколоченный сундук. Поначалу комната снова напомнила декорацию к историческому фильму, но едва Кивамус опустился на соломенный тюфяк, колючие стебли через ткань грубо напомнили, как далека эта реальность от пружинных матрасов.

— Здесь можно говорить?

— Можно, милорд, но только вполголоса, — Горсазо опустился на пол рядом, прислонившись спиной к стене. — Стены здесь тонкие, и неизвестно, кто прислушивается по соседству.

— Верно. И что, во всех здешних трактирах такие… постели?

— Простите меня за это, милорд. В том заведении, куда нас доставил кучер, покои были куда приличнее — под стать дворянину или богатому купцу. Но здесь вам ничто не угрожает. Конечно, для благородного господина это убожество, но именно поэтому ищейки вашего брата ни за что не подумают искать вас на таком дне. Да и кошельку лишняя экономия не повредит.

— Это так. Но где ляжешь ты?

— Обо мне не беспокойтесь, милорд. Вздремну прямо здесь, у стены. Все равно кому-то нужно быть настороже.

— Ты уверен? Нельзя попросить у хозяина еще один тюфяк?

— Я назвался вашим слугой, сопровождающим купеческого сынка, милорд. Ни один купец в здравом уме не станет платить за отдельную постель для слуги.

— Ты мне не слуга, Горсазо! — возмутился Кивамус. — И мне плевать на эти условности. Мы в одной упряжке, и пара лишних медяков нас не разорит.

— Благодарю вас, милорд, я ценю вашу заботу. Но даже если вы не против, для здешних краев это неслыханная щедрость, и трактирщик непременно запомнит столь странных постояльцев. А привлекать внимание нам сейчас никак нельзя, — наставник покачал головой: — Я бывал здесь раньше, но знаю хозяина недостаточно хорошо, чтобы доверять ему безоглядно.

— Об этом я не подумал, — признал Кивамус.

Вскоре в дверь негромко постучали. Горсазо поднялся, осторожно проверил, кто там, и вернулся с двумя деревянными мисками.

— Ужин, милорд, — сказал он, протягивая одну из них Кивамусу. — Я велел принести еду в комнату, чтобы вам не пришлось спускаться в общий зал на всеобщее обозрение.

— Спасибо.

Кивамус принял миску. В тусклом свете глиняной лампы плескалась какая-то похлебка с плавающими в ней редкими кусочками мяса и разваренными кореньями. Аппетитным варево назвать было трудно, но после нескольких дней сухого пайка горячая пища показалась благословением. Он попробовал: пресновато, но вполне съедобно. С нехитрым ужином они расправились за считаные минуты.

— Ложитесь спать, милорд. Завтра нам предстоит тяжелый переход.

— Труднее обычного? — уточнил Кивамус. — Почему?

— Раньше я полагал, что дорога до Тираната займет три дня, милорд. Но давешний возница подсказал, что можно управиться и за два, если выехать затемно и не сбавлять ход. Тогда мы успеем добраться до постоялого двора Хельги до заката. Он стоит примерно на полпути к Тиранату, и это единственный трактир на всем тракте. Куда лучше заночевать под крышей, чем в глухом лесу у обочины. А оттуда останется еще один день бешеной скачки до самого Тираната.

— В стенах трактира уж точно безопаснее, чем в чистом поле у леса, — согласился Кивамус. — К тому же, как ты говорил, рыцарских разъездов на дороге к Тиранату нет вовсе?

— Так точно, милорд. Поэтому завтра нужно тронуться ни свет ни заря. Если не успеем к Хельге до темноты, притащимся туда к полудню следующего дня — и привал выйдет впустую: днем в трактире сидеть незачем. Это лишь растянет дорогу еще на сутки, и нам придется ночевать под открытым небом обе ночи подряд.

— Справедливо. Что ж, доброй ночи, Горсазо.

— Спокойного сна, милорд.

Кивамус растянулся на соломенном тюфяке, который оказался ничуть не мягче, чем казался на первый взгляд. Перед глазами все еще стояла цепочка закованных в железо рабов. Очнись он в этом мире не третьим сыном герцога, а одним из тех несчастных — и его судьба была бы предрешена. Осознание собственного бессилия перед этой жестокой реальностью отзывалось глухой болью в груди.

Но дорожная усталость взяла свое, и вскоре Кивамус провалился в глубокий сон.