Тело Рена становилось у него на коленях всё тяжелее. Оно ещё не остыло, но дыхания в нём больше не было, и в этом Кассиан был уверен, как в собственном счёте.

Он опустил Рена на пол, затылком на свёрнутый халат. Пальцы на вороте свело, и он разгибал их долго, по одному, пока ткань не выскользнула.

После этого встать оказалось проще.

Он поднялся по стене, сначала на колено, потом на ноги, и постоял, пока пол не перестал уходить вбок. Повязка на боку промокла насквозь и холодила кожу.

Засов он отодвинул на ощупь. Дверь за собой закрыл плотно, хотя Рену это было уже ни к чему. Правая ладонь ещё помнила ворот, и он вытер её о штанину, но это не помогло. Потом рукавом вытер лицо.

Удары по-прежнему доносились из середины крыла, глухие и ровные. До двери на четвёртый уровень было одиннадцать шагов, и он прошёл их, не отнимая ладони от стены, а стена под ней вздрагивала от каждого удара.

Дверь стояла открытой, как её оставил образец. Из проёма тянуло холодом и мертвечиной, и запах этот был гуще всего, что он встречал здесь раньше.

По крутой лестнице с узкими ступенями на ногах он бы не спустился. Кассиан сел на верхнюю ступень и стал спускаться сидя, переставляя ноги и опираясь правой рукой о стену. Распоротое плечо горело от каждого упора, но сломанная левая рука для этого не годилась вовсе. Ступени отдавались в боку, а ждать, пока боль уляжется, было некогда, и он спускался дальше, стиснув зубы.

На середине спуска его повело вбок. Он прижался плечом к стене и переждал ровно столько, чтобы не скатиться вниз, а потом двинулся дальше.

Чуть ниже ладонь легла на что-то холодное и узкое. Это был его меч, тот, что выпал из шеи образца. Он подержал рукоять и положил клинок обратно на ступень. Рука у него была одна, и она была нужна для стены.

Ниже запах стал таким густым, что его приходилось глотать. Ступени кончились, и пол под ладонью оказался липким.

Он пополз. Пальцы наткнулись на ткань, мокрую и холодную, под ней на мягкое, а потом на голую кость, на которой уже не осталось мяса.

Здесь образец и ел.

Из темноты впереди тянуло воздухом. Холодный и чистый, с запахом хвои, он пробивался сквозь мертвечину тонкой струёй.

Выход был открыт.

На поясе у того, на кого он наткнулся, висел фонарь. Стекло уцелело, на дне ещё плескалось масло, а в сумке рядом с ним нашлись кремень и огниво. Кремень пришлось зажать коленями и бить по нему огнивом одной рукой, и искры долго сыпались мимо. Ругаться Кассиан не умел и сейчас впервые об этом пожалел.

Фитиль загорелся, когда руку от плеча до пальцев уже сводило. Фонарь он повесил за кольцо на сломанную левую: хоть чем-то она могла помочь, а второй рукой продолжил опираться на стену.

При свете стало видно, что он сидит в коридоре, вырубленном в скале, — здесь узком, а дальше шире. Лампы в сетках под сводом висели и здесь, но не горели, и фонарь выхватывал из темноты лишь несколько шагов впереди.

Кассиан встал, опершись на стену, и послушал. Наверху глухо били в железо, где-то капало, а впереди было тихо. Тот, кто выломал двойную решётку, мог давно покинуть лабораторию, а мог сидеть в темноте шагах в двадцати и слушать его так же, как он слушал коридор.

Шёл он медленно, ставя ногу так, чтобы не шаркнуть, и то и дело замирал, вслушиваясь.

Тела начинались прямо здесь. Тот, у кого он взял фонарь, лежал ничком, и только теперь Кассиан разглядел, что ниже пояса от него почти ничего не осталось: ноги обглодали до костей, на бедре белела кость в частых бороздах от зубов, а ступня в сапоге лежала отдельно.

Чем ближе к середине коридора, тем было хуже. Одного охранника вбило в стену с такой силой, что на камне осталось тёмное пятно в его рост, а внизу лежало месиво из мяса, железа и кости. Где у него были руки, Кассиан так и не понял. У другого не хватало руки, и нашлась она у противоположной стены. Кровь была на стенах выше головы и на своде, а с сетки над погасшей лампой свисали тёмные сгустки.

Те, кто лежал целее, казались такими только на первый взгляд. Животы у них были вскрыты, рёбра обглоданы, а то, что было внутри, растащено по полу. Запах стоял такой, что дышать приходилось ртом.

Охранников было четверо, все в серой форме. Кассиан шёл мимо них, держась за стену, и останавливался у каждого. Лиц он не разглядывал, тем более что лица остались не у всех. Он искал зелья. Сумки на поясах были расстёгнуты, у одного внутри хрустнул раздавленный пузырёк, и пальцы стали липкими от вытекшего зелья. У остальных было пусто. Свои зелья охрана выпила ещё в бою, и они её не спасли.

Ещё один лежал отдельно, шагах в десяти дальше. Этот был рыцарем: по ножнам у него на поясе шёл тот же узор из рун, что у Кеста. Нагрудник был вскрыт от плеча до пояса, края железа вывернуло наружу, а грудь под ним разворотило так, что в ране белел позвоночник. Меч лежал в трёх шагах от его руки.

Твари, которых Кассиан встречал раньше, такого месива устроить не смогли бы. Их крюки рвали мясо, но зачарованное железо им было не по силам, а здесь его вскрыли вместе с рыцарем и пошли дальше. Рыцаря после этого никто не тронул — даже те, кто ел здесь потом.

Восьмой.

Кассиан стал складывать то, что видел. Пустой пост у клети, где их никто не встретил. Двойная решётка, выгнутая изнутри. Строка в журнале о том, что камеры второго уровня ответили ему все разом. Твари, которые после этого бродили по уровням, как по своему дому.

Всё сходилось на нём. Восьмой вырвался первым, этажом выше, в процедурной. Потом он пошёл наверх, до самой клети, и убивал всех, кто попадался по дороге, а остальные вырвались в хаос, который он оставил после себя. Сюда, вниз, он спустился только под конец, когда наверху некого было убивать, и строй у выхода был для него ещё одной дверью.

Значит, в дверях наверху стоял не он. Образец вышел следом, как и остальные, только дальше не пошёл — остался здесь и ел.

Ушёл ли восьмой совсем, Кассиан всё ещё сомневался. Он постоял, вслушиваясь в темноту впереди, но там шумел только ветер.

На откинутой в сторону правой руке рыцаря тускло блеснул перстень с тёмным камнем. Кольцо хранения — такие в крепости носили рыцари, и внутри могло лежать что угодно, хоть зелье.

Кассиан опустился на колено и потянул перстень. Палец закоченел, кольцо сидело туго, и одной рукой его было не стянуть. Тогда он прижал ладонь рыцаря коленом к полу и гнул палец назад, пока сустав не хрустнул. После этого кольцо сошло. Перстень он сунул за пазуху. Открыть его сейчас было нечем: камень отзывается на ману, а ману сдерживали кандалы.

Сначала ключ.

Свой ключ у лаборатории должен был быть где-то здесь. Он поднялся, опершись на стену, и в боку так рвануло, что из лёгких разом вышибло весь воздух.

Кассиан закашлялся и зажал рот ладонью, а когда отнял её, на ней осталась кровь. Раньше её из горла не было. Он переждал, пока кашель уляжется, вытер ладонь о штанину и пошёл дальше — времени у него становилось всё меньше.

По левую руку шли двери с табличками. На первой было написано «Архив», на второй «Хранилище», на третьей «Аварийный резерв». Последняя, у самого конца коридора, называлась «Подготовительная».

Дверь архива стояла приоткрытой, а хранилище оказалось заперто. Кассиан налёг на ручку плечом, но железо даже не шевельнулось. Ключи, скорее всего, были у кого-то из мёртвых, только возвращаться к ним и снова обшаривать пояса значило отдать время, которого и так почти не осталось. Если лекарства здесь где-то и держали, то рядом с дозами, а подготовительная была в конце коридора.

Дверь резерва стояла распахнутой. Полки внутри были пусты, у стены остались только три бочонка с маслом и разорванный мешок, из которого высыпалась крупа. Тел в халатах Кассиан не встречал нигде, только охрану. Персонал успел уйти через этот выход, пока восьмой был наверху, а в лес с пустыми руками не идут: еду и фонари забрали на дорогу, а бочонки оказались слишком тяжёлыми, чтобы тащить их на себе.

На гвозде у входа висела фляга на ремне, забытая кем-то в спешке. Кассиан снял её и встряхнул. Внутри было пусто, только пахло кислым вином, и флягу он бросил на крупу.

Коридор кончался узким ходом в скале. Решётку в нём подняли до самого свода, цепь от неё тянулась вдоль стены, а между звеньями торчал деревянный клин, чтобы ничего не съехало. Опустить её было некому: лебёдка стояла по эту сторону, а в коридоре держал строй арьергард — тот, кому и полагалось уйти последним. Из темноты за прутьями шёл ветер.

Кассиан дошёл до решётки и встал, держась за прут. Ветер пах мокрой землёй и смолой, а далеко в конце хода темнота понемногу серела. Оттуда доносился ровный шум, широкий, как от воды, и он не сразу понял, что это шумит лес.

Он отпустил прут и сделал шаг в ход, потом второй. На третьем колено подогнулось, и он привалился плечом к стене, пока нога снова не начала держать. На лбу выступил пот, и ветер сразу его остудил. Три шага по ровному полу дались ему так, будто он прошёл весь коридор, и назад, к решётке, он вернулся по стене.

Не дойду.

До ближайшего жилья по лесу отсюда идти целый день, если не дольше, а у него оставались часы, если не минуты. Где-то там, среди деревьев, был ещё и восьмой, но его Кассиан в расчёт уже не брал: когда стоишь одной ногой в могиле, всё равно, кто тебя туда столкнёт.

Он повернулся к ветру спиной и побрёл обратно вдоль стены. Подготовительная была последней дверью перед ходом, и до неё было шагов десять.

Дверь подготовительной подалась тяжело, с долгим скрипом. Комната оказалась небольшой и чистой, чище всего, что он видел на нижних уровнях. Вдоль стены тянулся стол, над ним висел шкаф со стеклянными дверцами, а в углу стоял умывальник с медным краном. Пахло спиртом и железом. Ремней здесь не было, и стола, к которому можно привязать человека, тоже. Похоже, тут только хранили препараты и всё, что к ним нужно, а с людьми работали наверху, в процедурной.

Здесь было холоднее, чем в коридоре: сквозняк от выхода проходил под дверью и шевелил край бумаги на столе.

На краю стола лежала недописанная бирка, и поперёк неё так и осталось перо.

У двери висела доска, и на ней мелом, ровными строками, были выведены дни введений. В последней строке стояло: «Субъект 8, доза 3, утро». Под ней кто-то начал новую, но успел написать только номер серии, а мел так и лежал на полке под доской, сломанный пополам.

Посреди стола лежал ключ. Металл был тёмный, тот же, что на браслетах у Кассиана на запястьях.

Свой ключ.

Держали его здесь, рядом с дозами, и наверх его, видимо, носили на одном подносе с препаратами. А может, этот был запасным.

Рядом, прижатый перевёрнутой чернильницей, лежал лист. Крупный ровный писарский почерк на руку Мейры не походил.

«Порядок введения. Субъект поступает в подавителях. Подавители снять перед введением. Доза: одна ампула, в мышцу бедра. Первые сутки после введения фиксировать ремнями, наблюдение не прекращать. Программа курса: три дозы с интервалом». Самого интервала на листе не было, видимо, его считали по тому, кто доживёт.

Дальше лист залило чернилами, и прочесть остальное было нельзя.

Кассиан поднял глаза на шкаф над столом. Шкаф остался запертым, и те, кто выносил резерв, его не тронули. За стеклом в штативе стояли ампулы. Гнёзд было десять, занято шесть, и в каждой ампуле было что-то густое, почти чёрное. На бирках стояло одно и то же: «Б. П.», серия и номер.

Рядом лежал металлический футляр, а в нём, на серой ткани, шприц с толстой иглой.

Он хотел сглотнуть и не смог: горло пересохло так, что язык прилип к нёбу.

До умывальника было два шага. Он открыл кран. Сначала пошла ржавая вода, потом чистая. Он пил из ладони жадно, глоток за глотком, хотя каждый отдавался в боку ноющей болью, и остановился, только когда его замутило. Такой жажды у него не было никогда, и он знал, что это от потерянной крови. Потом он сунул голову под струю. Холод ударил в затылок, и в голове на время прояснилось.

Ящиков в столе было три. В первом лежали чистые бирки и перья, во втором — пустые склянки с пробками, вымытые и сухие, в третьем — иглы и мотки ниток. Зашить себя одной рукой он бы не смог, да и такую рану ниткой не стянешь. Зелий не было и здесь: в этой комнате держали только одно.

Повязка на боку, нарезанная Реном кривыми полосами, отяжелела от крови, и с края на пол капало.

Стоять он больше не мог. Кассиан опустился на табурет у стола и подтянул к себе ключ.

Левый браслет поддался легко: ключ вошёл, повернулся, и браслет разошёлся, повиснув на цепи.

С правым было хуже. Пальцы сломанной левой ещё годились на то, чтобы повесить на них фонарь, но справиться с тугим замком сил в них уже не осталось. Кассиан зажал ключ зубами, вставил в скважину и стал поворачивать вокруг него запястье, медленно, слыша, как металл скрипит о зубы. Плечо отзывалось на каждый поворот. Замок щёлкнул только на третий раз.

Кандалы упали на пол вместе с цепью. Стук вышел громким, и он замер, прислушиваясь, но удары наверху не утихали. Под браслетами кожа была стёрта до крови, и на запястьях остались вдавленные кольца, как от верёвки.

Мана сдвинулась сама. Она пошла от узла под ключицей к руке, и узлы отозвались один за другим. На миг стало так легко, что он забыл про своё плачевное состояние.

Он наслаждался моментом, пока не понял, что тратит на это время, которого у него нет.

Перстень он достал из-за пазухи и прижал камнем к ладони. Мана отозвалась сразу, и камень подался легко, как незапертая дверь. В голове появилось чувство места, тесного и тёмного, вроде небольшой кладовки, где на ощупь знаешь, что где лежит.

Кошель, смена белья, связка писем, перевязанная бечёвкой, точильный брусок и склянка масла для клинка, свёрток вяленого мяса, кинжал с рунами на клинке. И отдельно, в самом углу, кожаный пенал с гнёздами под шесть пузырьков.

Все шесть гнёзд были пусты. Перед боем рыцарь переложил зелья на пояс, под руку, там их и раздавило вместе с ним. Кассиан перебрал всё ещё раз, медленнее, как будто хоть один пузырёк мог завалиться под бельё. Не завалился.

Сначала из горла вырвался смешок, сухой и короткий. Потом второй. Остановиться он уже не смог: смех шёл из него толчками, хриплый и рваный, и от каждого толчка бок рвало так, что он согнулся над столом и упёрся лбом в столешницу. По лицу потекли слёзы, и вытирать их он не стал.

Он смеялся над пустым пеналом. Над рыцарем, который берёг зелья до последнего боя и так и не успел их выпить. Над собственной выучкой, которая научила его считать шансы, чтобы в конце сидеть здесь. Смех оборвался кашлем, и на дереве у самого лица остались красные брызги.

Перстень выкатился из пальцев и стукнул о столешницу. Поднимать его Кассиан не стал.

Пальцы на столешнице мелко дрожали. Он прижал ладонь к дереву и держал, пока дрожь не унялась. Наверху всё так же доносились звуки ударов: образец тоже не собирался умирать тихо.

Кассиан собрал ускользающие мысли и сосредоточился.

От раны он умрёт наверняка. От препарата, скорее всего, тоже, но шанс есть.

Кем он станет, если выживет, он отложил. Решать это мог только живой.

Двенадцать лет его учили не делать ничего вслепую: сначала данные, потом действие. Данных у него было на половину залитого листа и несколько страниц чужого журнала.

Он медленно оценил все ещё раз. Лес — смерть. Табурет — тоже смерть, хоть и относительно спокойная. Ампула же давала один шанс из двадцати трёх, и других чисел у него не было.

Фиксировать его было некому, и наблюдать тоже. Ремни остались наверху, в процедурной, а те, кому полагалось смотреть, ушли в лес.

Стекло шкафа он выбил рукоятью ножа. Звон ушёл в коридор, и удары наверху стихли. Кассиан не дышал, пока они не пошли снова, чаще прежнего.

Ампулу он вынул из штатива и поднёс к фонарю. Чёрное вещество внутри лениво перекатывалось, как масло на холоде, и оставило на стекле тёмный след. Ему стало любопытно, из чего оно сделано, — и это было самое глупое, о чём можно было думать сейчас.

Горлышко он отбил о край стола, и из ампулы пахнуло сладковатым и железным, как от свежей раны. Набирать шприц пришлось одной рукой, зажав ампулу коленями, и игла дважды скользнула по стеклу, прежде чем вошла.

Штанину над бедром он разрезал ножом. Кожа под ней была бледной, с синеватыми жилками, и на миг показалась ему чужой. Рука со шприцем дрожала, и кончик иглы плясал над бедром, не находя места. В первый раз игла соскользнула и только оцарапала кожу. Тогда он стиснул зубы, занёс руку и вогнал иглу в бедро одним ударом, до самого упора.

Поршень шёл туго, и Кассиан давил, пока в шприце ничего не осталось.

Пустой шприц он положил на стол ровно, рядом с ключом, будто ещё вернётся за ним.

Холод пошёл от бедра вверх.