Разрыв шёл от бока до груди, наискось, по треснувшим рёбрам. Края были рваные, и в глубине при каждом вдохе что-то сдвигалось. Кассиан разглядывал рану по выучке: откуда идёт кровь, сколько её и можно ли её остановить.

Остановить её здесь было нечем, и зашить тоже.

Рен стоял над ним с фонарём и смотрел туда же. Лицо у него стало серым, как стена за спиной.

— Посвети на полки.

Склянки на полках стояли рядами, с выцветшими надписями, и половину слов Кассиан не знал. Зелий, знакомых по лазарету, среди них не было. Одну склянку он узнал по запаху, когда Рен вытащил пробку: спирт, которым в лазарете протирали руки.

— Лей.

Рен лил осторожно, тонкой струйкой, и всё равно Кассиан выгнулся так, что затылок ударился о стену, и сквозь сжатые зубы прорвался стон. Он переждал, пока боль опустится обратно в бок, и только тогда снова смог дышать.

— Теперь халаты. Режь на полосы.

Рен сдёрнул халаты с вешалки и стал резать их ножом Кассиана, прижимая ткань коленом к полу. Обожжённые пальцы держали рукоять плохо, полосы выходили кривыми, и дважды нож выскальзывал и звякал о камень. Из кармана одного халата выпала записка, сложенная вчетверо. На сгибе проступало «…скажи маме, что к осени я…», дальше не было видно. Рен отодвинул её коленом, не читая.

Он заговорил, не поднимая головы.

— У нас на заставе фельдшер был. Я ему раз помогал, когда одному ногу пилой… Ладно, неважно.

Ногу тому, скорее всего, можно было сохранить. Целитель высокого ранга срастил бы её за час, только тратить свой час на рядового с заставы такой не станет.

Кассиан не стал расспрашивать: по голосу было слышно, что Рен и так сказал больше, чем хотел.

Перевязывал Рен так же неловко. Кассиан говорил коротко, что делать: туже, поверх рёбер, конец под руку. Когда Рен затягивал, Кассиан сжимал зубы и ждал, пока боль отпустит хоть немного.

Плечо Кассиан велел не трогать. Крюк прошёл по нему неглубоко, и кровь там уже запеклась.

Узел получился только со второго раза. Ткань у края быстро намокла, но медленнее, чем рубаха до этого. Лекарь из Рена был никакой — только другого здесь не было.

В комнате пахло чернилами и спиртом, а теперь ещё мокрой тканью и кровью. Снизу, через лестницу и коридор, всё так же шёл мокрый мерный звук.

Рен сел напротив и вытер руки о колени. Пальцы вздулись волдырями, и он держал их растопыренными, чтобы ничего ими не касаться.

— Сколько у тебя?

— Не знаю. Часы.

Рен только кивнул.

— И что теперь?

По схеме аварийный выход был внизу, на четвёртом уровне, и стрелки со всех уровней вели туда.

— Выход внизу. Дойдёшь.

— А ты?

— Я по лестнице не спущусь. И лес не пройду.

Рен посмотрел на дверь, за которой лежали коридор и лестница на четвёртый уровень.

— Мимо него я тоже не пройду. Он же там сидит, прямо у лестницы.

Образец ел на дороге, которая была у них одна.

Рен долго смотрел на Кассиана и на этот раз не отводил глаз.

— Ты ведь уже всё придумал. Говори, в нашем положении скрывать уже нечего.

— Придумал. Тебе не понравится.

— Говори.

— Опять бежать тебе и выманивать его на себя.

Кассиан помедлил.

— Умнее тут ничего не придумаешь. Хуже нашего положения не бывает.

Рен ухмыльнулся.

— Это да. Мы и так одной ногой в могиле, выбирать не приходится. Говори, куда его отвлекать-то.

Говорил Рен легко, а распухшие пальцы держал на коленях так, чтобы они не дрожали.

Кассиан заговорил медленно: на длинную фразу не хватало воздуха.

— С лестницы пошуми. Как пойдёт, беги к камерам.

— А там?

— Найди камеру с глухой дверью. Брось что-нибудь железное к дальней стене, а сам встань за дверь. Как он войдёт на звон, закрывай.

— Засовы там снаружи. Я помню.

Рен замолчал. Губы шевелились, он повторял про себя шаг за шагом.

Вешалка у двери держалась на железном штыре, вбитом в камень. Рен расшатал его обеими руками, шипя сквозь зубы, и выдернул вместе с крошкой. Штырь был длиной в локоть и тяжёлый.

— Шуметь так шуметь.

Он взял фонарь в одну руку, штырь в другую и задержался у двери, держась за засов распухшими пальцами.

— За мной задвинь. Мало ли.

Он вышел, и свет ушёл вместе с ним. Кассиан дотянулся до засова сидя, правой рукой, и задвинул его. Рука на засове задержалась дольше, чем было нужно.

Темнота стала полной.

Шаги Рена ушли к концу коридора, к двери на четвёртый уровень, и там стихли. Какое-то время Кассиан слышал только звук снизу и своё дыхание.

Сидеть было хуже, чем драться — в бою хотя бы было куда девать руки, а здесь они лежали на коленях, и правая всё время сжималась в кулак, пока он не прижал её ладонью к полу.

У порога натекло его крови. Если запах окажется сильнее шума, образец остановится у этой двери.

Наконец в конце коридора зазвенело железо о железо, раз, другой, третий. Рен бил штырём в дверь на лестницу, громко и нарочно, и звон уходил по лестнице вниз.

Мокрый звук оборвался.

Несколько вдохов не было ничего. Затем по ступеням пошли шаги, тяжёлые, и шли они быстрее, чем в первый раз.

Рен побежал. Его шаги пронеслись мимо двери, лёгкие и частые, и полоска света под ней вспыхнула и погасла.

Следом шло тяжёлое. Пол под Кассианом вздрагивал от каждого шага, и засов в двери тихо звякал в пазу.

У двери шаги остановились.

Кассиан услышал, как по ту сторону, совсем близко, тянут воздух, долго и шумно. Под дверью была щель в палец. Он не шевелился и не дышал.

_Иди дальше. Он там._

Из глубины коридора закричал Рен, без слов, во весь голос, и снова ударил штырём по железу.

Тварь оторвалась от двери и побежала на крик.

Шаги ушли дальше по коридору, к камерам. Кассиан начал считать, сам не зная зачем.

На двенадцатом счёте лязгнуло железо, но не так, как закрывается дверь. Следом крикнул Рен, коротко, на вдохе, и крик оборвался.

_Засов. Ну же._

Ещё через мгновение лязгнуло снова, глухо и тяжело, и засов со скрежетом вошёл в паз.

Тут же в железо ударили изнутри. Удары пошли один за другим, тяжёлые и мерные, и после каждого по камню под Кассианом проходила дрожь.

Шагов Рена он не услышал.

Удары не прекращались. Кассиан сидел у двери и считал их — больше считать было нечего.

Где-то на третьей сотне в коридоре зашуршало. Что-то двигалось вдоль стены медленно, с остановками, и в каждой остановке было слышно частое мокрое дыхание.

В дверь постучали, слабо, у самого пола.

— Это я. Открой.

Кассиан отодвинул засов. Рен ввалился через порог боком и упал на него. Кассиан поймал его правой рукой за ворот, и распоротое плечо отозвалось до самого локтя. Он закрыл дверь ногой и задвинул засов.

Рубаха у Рена на животе была горячей и мокрой насквозь. Кассиан нашёл рану на ощупь, и пальцы ушли в неё глубже, чем он ожидал. Руку он отдёрнул раньше, чем успел подумать.

Эта рана была хуже его собственной. Света, чтобы это понять, не понадобилось, хватило пальцев.

Он нашарил на полу остаток полосы от халата, скомкал её и прижал к ране. Рен дёрнулся и зашипел сквозь зубы, а потом засмеялся, и смех сразу перешёл в кашель.

— Видал? Лучший бегун курса.

— Не видал. Слышал.

— Вот так всегда. Самое лучшее — и без свидетелей.

Кассиан подтянул его к себе и уложил головой на колени, чтобы тот не лежал на голом камне. Полосу он теперь держал левой, сломанной рукой. Рука отзывалась до плеча, но держала, а правой он взял Рена за ворот.

Рен перевёл дыхание. Говорил он теперь медленно, останавливаясь через каждые несколько слов.

— Не оглядывался, между прочим. Ни разу. Штырь в стенку кинул, он на звон внутрь и пошёл. Фонарь там же уронил. Я дверь толкнул, а он уже развернулся. Лапу в щель сунул и достал меня. Я ему той же дверью по лапе, со всей дури, он её и убрал. Тут я засов и кинул.

— Знаю. Ты всё сделал правильно.

План придумал он. Он отправил Рена вперёд, а сам остался сидеть за засовом и считать удары. Иначе было нельзя: с такой ногой и боком он не добежал бы и до поста. Только Рен сделал всё, что ему велели, и теперь лежал у него на коленях с распоротым животом.

Полоса под ладонью пропиталась кровью насквозь. Он прижал сильнее, хотя знал, что это ничего не изменит.

Рен затих, и дыхание у него стало ровнее и тише. Кассиан тряхнул его за ворот сильнее, чем собирался.

— Не спи.

— Да не сплю я, не сплю. Глаза прикрыл, и всё. Набегался сегодня, имею право.

— Имеешь. Потом отдохнёшь.

— Темно как. Ты тут?

— Тут.

Рен нашарил его руку у себя на вороте и так и оставил на ней свою, обожжённую.

Удары из камеры шли всё так же мерно. Рен слушал их, и вдох у него с каждым ударом становился короче.

— Если выберешься, ты там скажи…

— Скажу. Кому?

Рен долго не отвечал. Потом из темноты донёсся тихий звук, то ли смешок, то ли просто выдох.

— А, никому не говори. Кто нас станет слушать.

Кассиан хотел возразить и не нашёл чем: слушать их и правда было некому. Он не мог ни зашить Рену живот, ни встать, ни пообещать ему что-нибудь стоящее. Злость на собственную слабость поднялась глухая и бесполезная, как удары из камеры.

— Слушай. Как тебя зовут? Только давай без цифр.

Кассиан ответил не сразу. Своё имя он не говорил вслух так давно, что едва нашёл, с какого звука оно начинается.

— Кассиан.

Рен помолчал, будто пробовал слово.

— Кассиан. Длинное. Ничего, это я запомню.

— Я тебя тоже.

Больше Рен ничего не спросил. Голова его лежала у Кассиана на коленях, и Кассиан не отпускал его ворот. Он считал вдохи Рена.

Вдохи становились реже, а паузы между ними длиннее. Один раз Рен начал что-то говорить, но вместо слов вышел только выдох.

Следующего вдоха не было. Кассиан досчитал до двадцати, потом ещё раз до двадцати.

— Рен.

Он позвал ещё раз, громче, и тряхнул его за ворот, как недавно, когда Рен засыпал. Голова на коленях качнулась и легла обратно. Голос ушёл в темноту и вернулся от стен.

Ладонь с полосы он так и не убрал. Кровь под ней больше не шла, давить было уже незачем, а он всё давил.

Своё имя он сказал вслух впервые за много лет, и единственный, кто его услышал, лежал теперь у него на коленях.

Лицо у него было мокрым. Он долго думал, что это кровь.