Холод поднимался от бедра медленно. Сначала он занял ногу, потом живот, и там, где он проходил, кожа немела, будто её натёрли снегом.

Кассиан сполз с табурета на пол, пока ноги ещё слушались. Свалиться он и так свалится, только затылком о край стола.

Холод дошёл до сердца, и сердце остановилось.

Он ждал удара.

Удара не было.

Не бы...

Потом сердце ударило так тяжело, что тело подбросило над полом. Вместе с ударом он начал чувствовать то, что было в ампуле.

Оно шло от бедра вверх, плотное и горячее, столько маны Кассиан не держал в себе за всю жизнь. Тело по привычке начало прогонять ману по каналам, и каналы вспыхнули все разом, от паха до плеч, так что он не понял, какой загорелся первым.

Где-то под рёбрами лопнул узел, потом под ключицей, потом опять под рёбрами, хотя там лопаться было уже нечему. Каждый рвался так, будто в тело вбивали и вырывали гвозди. Скоро он перестал понимать, откуда исходит боль. Болело везде, и в каждом месте по-своему.

Поток дошёл до середины груди, к ядру, и замер.

Передохнуть Кассиан не успел.

Давление начало усиливаться. Он выгибался дугой, потом перевернулся на бок, поджав колени под грудь, потом снова на спину. Мысли начали расплываться, и он больше не мог осознавать, что делает. Кассиан попытался закричать, но вместо голоса вырвался только хрип.

Ядро трескалось, и после сильной боли на миг всё успокоилось.

Снова.

Миг спокойствия не продлился долго. Неконтролируемая мана хлынула в трещины, и ядро разошлось на куски, как разбитый лёд на реке, и каждый кусок прожигал его тело, пока гореть стало нечему. От пепелища на месте ядра его замутило.

Кровь пошла из носа, потом начала течь изо рта. Следом влажными стали уши, и по шее потекла тёплая жидкость. До Кассиана не сразу дошло, что это тоже кровь. Мана распирала грудь, и кожа на ней натягивалась, как на барабане.

Ни с того ни с сего воспоминания вернули его в детство: деревянная ложка из приютской столовой, с трещиной у черпала, которая цепляла губу. Он всеми ускользающими мыслями старался удержать это воспоминание, пока изо рта продолжала вытекать кровь.

Двадцать два так, наверное, и умерли — их разорвало изнутри.

Он пока ещё был цел. Мана, не находя новых путей, начала интегрироваться с плотью, и там, куда она проходила, тело начинало жить своей новой жизнью. Под кожей на правом предплечье что-то перекатывалось, как черви под мокрой землёй.

Он вцепился в предплечье ногтями и пытался содрать кожу, пока один из ногтей не оторвался и под ними стало мокро. Потом он осознал, что раздирает камень: руки давно были не там, где он думал.

Левая рука начала выгибаться и хрустеть. Он решил, что она пытается оторваться, и снова попытался закричать, будто крик смог бы это остановить. Боль стала сильнее, а рука выгнулась настолько, что кость сломалась и пробила кожу и плоть изнутри. Не в силах смотреть на открытый перелом, Кассиан закрыл глаза, стараясь снова уйти в воспоминания и избежать этого кошмара.

Новая волна боли заставила его открыть глаза, рука выгнулась, и кость встала на место.

Кассиан начал биться головой об пол, и слёзы вместе с кровью потекли по его лицу. Боль неумолимо накатывала волнами, и он продолжал пытаться заглушить её новой.

Когда сознание почти покинуло его, боль утихла. Он перестал наносить новые удары, перевернулся на спину и начал быстро дышать, надеясь, что всё закончилось.

Через десяток вдохов началось снова, с костей. Они тяжелели и наливались изнутри, и пол под лопатками давил всё сильнее. Сердце колотилось вразнобой, и каждый удар был тяжелее прежнего. Челюсть свело так, что во рту хрустнуло, и на языке остался осколок зуба.

Надо было остаться на табурете и спокойно сдохнуть, как Рен. Мысль была дурацкой, но держаться больше было не за что. Он уже хотел сдаться и спокойно закрыть глаза, пока боль не напомнила ему, что он всё ещё жив.

В какой-то миг он начал звать Каэля. Отчаянно пытаясь выговорить его имя, он запинался и начинал снова, отгоняя как можно дальше понимание, что никто не придёт.

Потом не было ничего.

Фонарь на столе горел всё слабее, но свет от него продолжал раздирать глаза Кассиана. Он лежал на боку у стены, хотя ложился у стола. Кожу на лице стянуло коркой: кровь запеклась у носа, в углах рта и в ушах.

Он попробовал сказать своё имя.

Из горла вышел звук, длинный и ровный, без единой буквы.

Он попробовал снова.

— Ка…

Дальше слово не шло. Вместо него снова тянулся тот же хриплый звук.

Речь утрачена.

Строка встала перед глазами целиком, мелким почерком Мейры, и его затрясло ещё сильнее, чем от боли.

Он лежал и повторял звук, раз за разом, пытаясь вытолкнуть из него хоть одну новую букву.

После долгих попыток сознание его покинуло.

В следующий раз он очнулся у умывальника. Из открытого крана на пол текла вода, и он лежал в ней лицом, втягивая её ртом, как зверь у ручья. Как дополз сюда и поднялся, он не помнил.

Его рвало водой вперемешку с чем-то чёрным и густым, как то, что было в ампуле. Следом снова тянуло пить, он пил, и его рвало снова.

Спустя время жар прошёл, и пришла дрожь. Она колотила его так, что у него застучали зубы, и унять её он не мог, сколько ни сжимал челюсть.

Фонарь погас, и стало темно. Кассиан закрыл воду и отошёл от умывальника. В полной темноте он не должен был ничего разглядеть, однако он отчётливо видел стол с потухшим фонарем и пол, заляпанный кровью. Сердце заколотилось, и он вжался щекой в холодную стену.

Он закрыл глаза, чтобы не видеть, и его снова утянуло вниз.

Очнулся он от звука воды.

Он лежал в другом углу комнаты, далеко от того места, где упал. Кран был открыт, и вода медленно текла. Он снова не помнил, когда его открыл.

Табурет был разбит в щепки, а от стола к углу по камню тянулись борозды, неглубокие и по четыре в ряд.

На правой руке не хватало ещё нескольких ногтей. Кожа на кончиках пальцев уже затянулась тонкой розовой плёнкой.

Кровь на полу засохла и почернела. Кассиан тронул её пальцем, и она осыпалась сухими чешуйками. Такой она становится за день или два, не быстрее.

Я жив.

Он поднялся и дошёл до умывальника. Пить уже не хотелось. Он просто стоял и держал ладонь под струёй, пока пальцы не перестали чувствовать холода.

Потом, закрыв воду, он начал проверять своё тело, начиная с того, что болело сильнее всего.

Сначала бок. Повязка из халатов присохла к коже, и он долго отдирал её, полосу за полосой, заранее стискивая зубы, хотя боли почти не было. Под ней оказалась корка, бурая и плотная, от рёбер до груди, а края раны стянуло изнутри грубым рубцом. Кровь больше не шла.

Плечо затянулось тоже. От раны остался багровый рубец до самой лопатки, и, когда он прикоснулся к нему, пальцы обдало жаром.

Левую руку он поднёс к глазам и долго разглядывал. Там, где кость вышла наружу, на коже остался белёсый рубец, стянутый звёздочкой, а под ним прощупывался твёрдый бугор. Сама рука стала такой же ровной, как и до экзамена. Он слабо надавил на бугор, потом сильнее, вдавливая мясо прямо в кость, а боли всё не было, и кость ощущалась крепче, чем была ранее.

Он отпустил край умывальника и сделал шаг. Пятки вдавливались в камень сильнее, чем раньше, тело стало тяжелее, а держаться на ногах было легче, и от этого его повело в сторону, будто пол качнулся.

Он вдохнул полной грудью, и рёбра не ответили. Вдохнул ещё раз, глубже, и ещё, пока не закружилась голова.

Кольцо лежало на столе, там, где выкатилось у него из пальцев, и камень в нём тлел, как уголёк под пеплом. Кассиан надел его и ждал, что камень подастся сразу, легко, как в прошлый раз.

Камень молчал.

Он подождал ещё, потом зачем-то потёр камень о рубаху, снял кольцо и надел на другой палец, и снова ждал, а тесная тёмная кладовка в голове так и не появилась.

Камень отзывается на ману. Значит, дело было не в камне.

Он стоял с кольцом на пальце и долго не хотел додумывать эту мысль до конца.

Фонарь давно погас, но дверь, коридор и тела вдоль стен он различал серым, как в сумерках. До аварийного резерва он дошёл, не касаясь стены, хотя рука всё время к ней тянулась, налил из бочонка масла в фонарь, высек огонь и вернулся в подготовительную.

Пальцы левой руки он согнул и разогнул, потом правой, потом опять левой. Потом сделал то, что делал перед каждым боем двенадцать лет подряд, и повёл ману от середины груди к кистям.

Ничего не получилось.

Мана ощущалась в теле, её было даже больше, чем раньше. Он пробовал снова и снова, тем же способом, которому учился большую часть жизни, пока пот не начал скатываться с его лба, а мана лежала всё тем же мёртвым грузом.

Из коридора тянуло мертвечиной. К её запаху Кассиан уже привык и больше не морщился. Через какое-то время он поймал себя на том, что дышит носом.

Кандалы лежали на полу у стола, там, где упали. Он поднял правый браслет и защёлкнул на запястье, сам не зная, чего хочет больше, чтобы он сработал или чтобы нет.

Он подождал. Ничего не происходило, и браслет продолжал висеть на руке простым куском железа.

Не блокирует ману.

Он снял браслет ключом и бросил на пол. Лязгающий звук нарушил тишину. Кассиан задержал дыхание и начал слушать.

Дверь за спиной скрипнула — её шевельнул сквозняк из выхода.

Комната сузилась до щели между створкой и косяком. Стены, фонарь, стол пропали, осталась только темнота за дверью и пульс в ушах. Когда комната вернулась, он уже стоял у проёма, держа нож в руке.

За дверью был всё тот же коридор с телами у стен.

Нож он держал перед собой, хотя не заметил, когда его поднял, и рука не дрожала. Он велел ей опуститься, и ничего не произошло.

Рука висела в воздухе, пока в коридоре долго ничего не двигалось. Опустилась она сама, когда ждать стало некого, и его приказ к этому отношения не имел.

Решения здесь принимал не он.

Архив был через две двери. Половина ящиков стояла выдвинутой и пустой. На полу валялись папки, затоптанные сапогами. Нужный ящик Кассиан нашёл по номерам со второго раза: в первый цифры поплыли перед глазами.

Папка «Субъект 8» была тонкой. На первом листе стояло:

«Предшествующие программы: совместимость тела; ядра зверей, три курса; ускоренная адаптация».

На полях разными почерками и разными чернилами шли пометки: «Агрессия», «Не спит», «Пищу отвергает».

Внизу стояла последняя строка, написанная ровнее остальных:

«Переведён в программу "Б. П." как непригодный для дальнейших линий».

Пальцы сжались, и край папки хрустнул под ними, как сухая ветка. Разжать их получилось не сразу.

На втором листе, почерком Мейры, шли сутки после введения:

«Сутки 2: головные боли, кровотечение из носа. Сутки 4: агрессия к персоналу. Сутки 6: не узнаёт, сон отсутствует. Сутки 7: речь утрачена».

Последнюю строку он перечитал несколько раз. Потом провёл пальцем над верхней губой и долго смотрел на палец, хотя губа была сухой.

Дексу ввели три дозы, он себе одну. За две двери отсюда, в штативе, их оставалось ещё пять.

Над Дексом ставили опыты годами, ещё до введения первого Б. П. Он не сломался после первой дозы, выдержал две и был стабилен до введения третьей. А сам Кассиан чуть не умер после первой. Вывод был прост: Декс в разы более живучий и совместимый, чем Кассиан и другие, и то, что выдержал он, Кассиан не сможет.

Его выживание было скорее удачей, чем закономерностью. Может, спасли сами раны: мана, которой было некуда деться, ушла на то, чтобы их латать. Но это была догадка, а не данные.

Он закрыл папку и долго сидел, не убирая с неё ладони.

Если в доме узнают, что он пережил препарат, Восса ещё похвалят, а его захотят вскрыть для сбора дополнительных данных.

В конце концов его разберут на части, а потом запишут, что он был просто погрешностью.