[Чёрт, сколько можно уже кутить. Тц...] — мысленно проворчал я, с трудом сдерживая нарастающее раздражение.

«Ты уже полчаса сидишь в засаде, до рези напрягая глаз, следя за ними».  

[Ты же сам говорил, что благодаря кристаллу я могу прибегать к магии куда чаще].

«Да, но твой глаз и без того постоянно активен, а ты вдобавок концентрируешься на отдельных потоках маны. Если потом начнутся проблемы с ядром — я предупреждал, так что не жалуйся».  

[...]

Голова и вправду раскалывалась от непрерывного напряжения, но выбора не оставалось. Использование мана-зрения на этом этапе являлось ключом к успешному побегу.

Уж лучше довести себя до нервного и физического истощения, чем угодить в лапы стражи и взойти на эшафот.

А меня непременно казнят. Ведь если выяснится, что я решил сбежать, всем станет ясно: обещанный мной выкуп — лишь наглая фикция. Это уже не просто попытка вырваться из темницы, но и откровенная ложь королевскому судье...

«Знаешь, на моей родине есть хорошая поговорка для таких случаев», — вкрадчиво, с лёгкой интригой в голосе бросил маг.

[И какая же?]

Мне сейчас было совершенно не до его фольклора, отчего мой вопрос прозвучал на редкость безучастно.

«Она звучит так: „Кто сеет ветер ожидания, тот пожнёт бурю разочарования“», — почти ликующе пропел он.

[Красиво].

Судя по тому, с каким пафосом он её преподнёс, мне просто жизненно необходимо было эту фразу похвалить.

За то недолгое время, что мы делили одно тело, я успел заметить: за всей своей ядовитой надменностью Фальтес скрывал удивительных масштабов сентиментальность.

В тех обрывках памяти, что мне удалось выхватить, его история обрывалась совсем рано — где-то на двадцать одном годе. Однако по его суждениям, цинизму и тяжести накопленного опыта я мог дать ему не меньше сорока.

«Не просто красивая. Она ещё и многому учит», — назидательно подчёркнул чародей.

[И чему же?] — спросил я, всё ещё пытаясь прожечь взглядом дыру в мана-силуэтах гуляющих стражников.

«Она учит смирению, а ещё тому, что не стоит зацикливаться на чём-то одном...» — после этих слов в его голове повисло многозначительное молчание.

[На что ты намекаешь? Выбор у нас, знаешь ли, невелик. Или ты хочешь спуститься обратно на второй ярус и заглянуть в пыточную? Если да, то она почти наверняка заперта на кл-...] — начал было я, но колдун бесцеремонно меня перебил.

«А почему бы нам не заглянуть в камеры для знатных персон?»  

Он произнёс это с такой непоколебимой величавостью и при этом настолько наотмашь, что я на миг даже оробел.

[И на кой ляд нам это сдалось, о великий стратег?]

Не имеет значения, каким будет его ответ. Я в жизни туда не сунусь.

«Сам посуди. Допустим, мы вырвемся за стены крепости, а дальше что?..» — Фальтес сделал показательную паузу, давая мне осознать масштаб проблемы.

«Нам понадобятся деньги, да и человек со связями лишним точно не будет. Уж я-то знаю этих аристократишек: стоит тебе только туда зайти и предложить свободу, как начнутся настоящие торги...»  

Не дав ему развить мысль, я жёстко обрубил:

[Забудь. Я не собираюсь подставлять шею ради лощёных интриганов и их призрачных обещаний. План остаётся прежним: дождёмся, пока стража наклюкается в караульной до беспамятства и я под шумок стащу ключи].

После этого натянутого диалога я вновь сосредоточился на силуэтах в караульной, проступающих сквозь толщу камня. Честно говоря, происходящее до сих пор казалось мне за гранью понимания.

Кто бы мог подумать, что подобное вообще возможно — видеть сквозь глухие стены.

Головная боль тем временем продолжала нарастать, что было вполне закономерно: я ни на секунду не смыкал левое веко.

Не знаю, с чем именно это было связано, но глаз совершенно перестал сохнуть, позволяя мне смотреть не моргая неестественно долго.

Фальтес, томясь от безделья, то и дело донимал меня расспросами, пытаясь развеять скуку. Естественно, большую их часть я либо игнорировал, либо от них небрежно отмахивался.

Кажется, последнее, о чём он рассуждал... Ах да. О том, почему бы нам не податься в Арборию, раз уж влияние Церкви там не столь велико.

На самом деле мысль была здравой, но осуществить её будет ой как непрос... В этот самый момент в моём сознании вновь раздался его властный голос:

«Прошло уже больше часа с тех пор, как ты уставился в стену, а подвижек всё нет».  

Стоило признать — он чертовски прав. Силуэтов в караульной поубавилось, кто-то осел в углах и, видимо, отправился в царство Морфея. Но до того идеального момента, когда я смогу бесшумно проникнуть внутрь и стащить ключи, должно было пройти ещё немало томительного времени.

«Так может, всё-таки навестим знать? Стражи в коридоре нет, а зная обстановку наперёд, ты проскользнёшь мимо незамеченным», — с несгибаемой уверенностью гнул свою линию Фальтес.

[Вынужден тебя разочаровать: там всего пять камер. И я точно знаю, что занята лишь одна. Сидящий там ублюдок не стоит ни секунды нашего времени], — выпалил я тоном, в котором отвращение густо мешалось с неприкрытым презрением.

«Чем же он так тебе насолил, что ты вмиг растерял всю свою хвалёную расчётливость?»  

Замешательство мага можно было понять. Пожалуй, с его точки зрения я и впрямь вёл себя нерационально и глупо...

[Тебе не следует знать больше, чем дозволено], — сухо отозвался я, с удовольствием вернув колдуну одну из его прошлых фраз.

«Возможно. Но твои душевные терзания мне сейчас не интересны. Плевать, что ты к нему чувствуешь и какие старые счёты вас связывают...» — после недолгой паузы он с нажимом продолжил:

«Сейчас для тебя должна иметь значение исключительно эффективность. Мы собираемся бежать из самой охраняемой темницы королевства, а не устраиваем загородный пикник. Нужно выжимать абсолютный максимум из любой подвернувшейся возможности. Твоя жизнь больше никогда не будет такой размеренной, как до этого заключения. Если хочешь выжить — учись наступать себе на горло».  

[...]

«Тем более, если он сбежит благодаря тебе, то окажется словно пёс на привязи... Чем не идеальная возможность поквитаться?» — с присущим ему коварством добил Фальтес.

Отрицать правоту его слов было бы откровенной глупостью. Он, как и всегда, бил точно в цель, и это невыносимо меня бесило.

Если я действительно хочу выбраться отсюда живым, придётся научиться переступать через собственную гордость и былые принципы.

[Твоя взяла, маг], — глухо, с затаённым ожесточением процедил я.

Ещё раз проверив коридор и убедившись, что путь свободен, я быстро, но абсолютно бесшумно миновал поворот.

Оставив позади проход, ведущий к караульной, я оказался перед крепкой дубовой дверью с массивными металлическими вставками, скрывающей за собой блок для знати.

«А мастера в вашем отсталом мире своё дело знают!» 

В последний раз проверив потоки маны и убедившись, что нам никто не помешает, я навалился на тяжёлую створку двери.

Осторожно, стараясь не издать ни единого лишнего скрипа, я приоткрыл дверь и тенью проскользнул внутрь...

Перед моим взором предстало помещение для знатных особ. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: любые сравнения с тем гадюшником, где гнил я, попросту не имеют смысла.

«М-м-м, зодчие, строившие это место, явно постарались на славу!»  

И дело было даже не в идеально подогнанной каменной кладке и дорогой отделке — хотя они красноречиво говорили об уважении к статусу узников, попутно избавляя их от сырости и вездесущих крыс.

Невозможно было не заметить главного: в отличие от обычных камер, здесь вместо ржавых решёток возвышались сплошные стены.

Настоящий символ неприкосновенного права аристократа на личную жизнь. Даже в заточении.

По левую руку тянулись три камеры одинакового размера. Я подошёл ближе и замер: передо мной был истинный шедевр столярного и кузнечного мастерства.

Массивные двери из морёного дуба, украшенные изящной металлической вязью, выглядели так, будто вели в дворцовые покои, а не в узилище.

На уровне глаз располагалось смотровое окошко, защищённое внушительной, но эстетичной решёткой, а у самых ног — горизонтальная щель для подачи еды, надёжно запертая на щеколду.

Изнутри окошко закрывалось кованым заслоном, позволяющим именитому узнику спрятаться от нежеланных взглядов.

Конечно, стража могла убрать его снаружи, но сама суть этой детали заключалась не в безопасности, а в комфорте — осмотр должен был проходить лишь тогда, когда это удобно самому заключённому.

Нащупав в верхнем углу от окошка крохотный рычажок, я потянул его вниз. Внутренний заслон мягко отъехал в сторону, открывая обзор.

«Ого, какие изыски! В моём мире ради комфорта приговорённой знати так не утруждались», — подлинное удивление Фальтеса быстро сменилось привычной гордостью за куда более прагматичные порядки своей родины.

[Да, это уже чересчур. Какой смысл в заточении, если оно напоминает отдых в загородном особняке?]

Наши взгляды на этот счёт полностью совпадали.

Сквозь окошко, в тусклом свете коридорных факелов, проступало именно то, о чём я и подумал. Добротная мягкая мебель, заставленные томами книжные шкафы для развеивания аристократической скуки, роскошное постельное белье и плотные бархатные ковры.

Всё это походило не на тяготы плена, а на затянувшийся визит в гости к старому другу.

«Теперь я понимаю, о чём ты твердил. Если бы на моей родине к провинившейся элите относились с подобным трепетом, они бы совершенно утратили берега», — с ноткой уныния и презрения констатировал маг.

[Подожди-ка. Судя по тем воспоминаниям, что ты мне показывал, знать в твоём мире и без того не отличалась высокой моралью], — возразил я, уловив в его словах расхождение.

«Люди, наделённые властью и способные скрывать свои пороки, всегда будут им потакать. Это неизбежно», — наставническим тоном отозвался Фальтес.

«Я же говорю о другом: одно дело — совершать бесчинства, зная, что в случае провала тебя ждёт суровая кара, и совсем иное — понимать, что наказанием станет лишь переезд в чуть уменьшенную копию твоих же покоев.  

Страх — лучший сдерживающий фактор, а здесь им и не пахнет».

[Пожалуй, в этом есть смысл].

Конечно, если человек одержим идеей преступить закон, его не остановит даже угроза плачевных последствий. Но радикальные и неотвратимые меры хотя бы сокращают число тех, кто решается на преступление просто от скуки. Наверное.

«Ну и где же наш таинственный арестант?» — с нетерпением вопрошал маг, прерывая мои философские размышления.

Я повернулся направо.

Там располагались две камеры покрупнее, и из-под обитой железом двери одной из них пробивался тусклый свет. Подойдя к ней вплотную, я без промедления дёрнул защёлку и заглянул внутрь.

— Эй! — недовольно рявкнул от неожиданности заключённый.

Мои пальцы мёртвой хваткой впились в решётку. Передо мной, вальяжно развалившись в удобном кожаном кресле, сидел Хакон.

Даже оказавшись за решёткой, он умудрялся выглядеть так, словно ожидал аудиенции во дворце. Высокий, широкоплечий и статный, он небрежно закинул ногу на ногу, выставляя напоказ добротные коричневые сапоги и штаны своего любимого изумрудного оттенка.

На нём красовался роскошный зелёный сюртук с изящной светлой кружевной каймой вдоль отворотов и на манжетах, из-под которого виднелся кремовый жилет, застёгнутый на серебряные пуговицы.

Ему, на мой взгляд, было около двадцати пяти. Светлые волосы обрамляли вытянутое лицо с резко очерченными, высокими скулами. Его черты были утончёнными и моложавыми, но при этом ничуть не лишали его хищной мужественности, а в пронзительных голубых глазах светился холодный ум искусного манипулятора.

Этот лощёный ублюдок неспешно потягивал дорогой алкоголь — судя по всему, присланный прямиком с дворцового пира.

— Я тебе не стражник, чтобы выказывать уважение к твоей провонявшей душонке.

Из-за долгого молчания и пересохшего горла мой голос прозвучал низко, как звериный рык.

Хакон поперхнулся вином и прищурился.

— О-ох, какие люди... — без утайки выдохнул он, искренне поражённый. — Признаться честно, когда в коридоре стали раздаваться всяческие притуплённые звуки, мне показалось странным, что стражник предпочёл выпивке визит ко мне, да ещё и шагал так неспешно...

Он на миг прервался, ставя бокал на столик.

— Я был готов увидеть какого-нибудь алчного оборванца, желающего выпить моей крови в обмен на свободу. Но увидеть здесь тебя... Что ж, признаю, ты меня удивил, — произнёс он с лёгкой, почти светской усмешкой.

— Я не собираюсь тебя освобождать. Ты и сам прекрасно знаешь, чьими стараниями здесь оказался.

— Возможно. Но если бы это было лишь злорадство, ты бы даже не остановился у моей двери. Во всяком случае, если ты всё ещё тот, кого я знал... О, уважаемый безымянный сын безродного Гвина.

«А он мне нравится. Смышлёный мерзавец... к тому же не лишён таланта».  

— Не смей произносить его имя вслух! — взревел я, не выдержав.

Я бросился к двери, с силой впечатавшись лицом в холодные металлические прутья решётки. Гнев, который я так старательно в себе давил, вспыхнул с новой силой, ослепляя рассудок.

«Эй, держи себя в руках! Если поднимешь шум и нас услышат, всё пойдёт прахом. Мы здесь не для того, чтобы ты тешил свои травмы». 

Его резкий, отрезвляющий голос, напомнивший о наших истинных целях, сработал словно ушат ледяной воды, слегка приведя меня в чувство.

— Ты и вправду изменился, прямо не узнать, — задумчиво протянул Хакон, откинувшись на спинку кресла. Он явно наслаждался забавой, которую дарила ему эта ситуация. — Что же с тобой стряслось после того, как ты меня подставил?

Голос Хакона сочился напускной иронией. Как и всегда, он безупречно читал эмоции собеседника, безошибочно нащупывая слабые места.

Неудивительно, что он сколотил себе огромное состояние, опираясь исключительно на свой природный дар торговца и манипулятора.

— Не смей играть со мной в кошки-мышки, — отрезал я, пытаясь перевести дыхание. У меня не было ни сил, ни желания участвовать в этом фарсе. — Не придуривайся, будто не слышал, что я тоже угодил в темницу. В твоё неведение я поверю в последнюю очередь.

— Хех, ладно... поймал, — Хакон примирительно поднял руки, не переставая улыбаться. — Да, я в курсе про твою аферу с выкупом. И, отдаю тебе должное, это был крайне хитрый ход. Правда, я и гроша бы не поставил на то, что ты продержишься до назначенного часа.

— Как видишь, сумел, — сквозь сцепленные зубы процедил я, всеми силами гася закипающую ярость.

— Вот именно! И тут же возникает закономерный вопрос: как? — вся его вальяжность сошла на нет. Он подался вперёд, нахмурившись. — Нужно быть полным идиотом, чтобы поверить, будто подобное могло произойти само собой.

Он на секунду замолк, словно взвешивая факты, а затем прищурился и добавил:

— Даже просиди ты в камере должников пару недель, а не целый месяц... чтобы просто попытаться сбежать оттуда, нужно иметь пару тузов в рукаве. Так как же тебе это удалось? Месяц без еды, в казематах, откуда нет выхода...

Анализирующий, цепкий взгляд Хакона стремительно скользил по моей фигуре. Его глаза лихорадочно блестели в предвкушении разгадки.

— Ты всерьёз думаешь, что после всего, что ты сделал, я стану удовлетворять твоё любопытство? Буду болтать с тобой, как со старым закадычным другом?! — с каждым словом мой голос становился всё громче, пока не сорвался на рык.

— Тц... Опять ты за своё, — Хакон раздражённо цокнул языком, откидываясь обратно. — Я же тебе уже говорил: я ничего не сделал.

Его интонация так и разила цинизмом в то время, как на лице явственно читалась отрешённость.

— Ничего не сделал, значит?! Да пошёл ты! — меня затрясло, пальцы до боли побелели на прутьях. — Почему ты убил его?! Почему?! — сорвавшись, я орал практически в голос, забыв о скрытности.

«Успокойся, чёрт тебя дери!» — ментальный удар Фальтеса эхом отдался в черепе.

«Если продолжишь в том же духе и накличешь сюда стражу, проще было самому удавиться ещё в камере!»  

— Ох...

Хакон тяжело вздохнул, потирая переносицу:

— Слушай, парень. Я понимаю, что тебе досталось. У тебя есть полное право ненавидеть меня, тут и говорить не о чем. Но...

Он помедлил, подбирая слова:

— Пойми одну простую вещь: для меня это была обыкновенная финансовая махинация. Ничего личного. Я понятия не имел, кого именно они собираются подставить, за что и почему. Когда ко мне пришли с этим делом, выбор был прост. Откажись я — они всё равно провернули бы это, просто нашли бы другого исполнителя. Так зачем упускать лёгкие деньги, если исход предрешён? Твой отец здесь вообще ни при чём, он просто оказался не в том месте и не в то время.

Очередное циничное оправдание. Впрочем, ничего другого я от него и не ждал.

— Ни при чём, говоришь? — судорожно выдохнул я.

Я отчаянно пытался выровнять сбившееся дыхание и сохранить остатки хрупкого самообладания:

— Думаешь, меня хоть каплю волнуют твои расчёты прибыли от смерти моего отца?

— Мне кажется, для тебя должен иметь значение тот факт, что человек, которого ты с такой яростью винишь, ни разу в жизни никому не желал смерти, — парировал Хакон.

В его глазах читалось лишь ледяное спокойствие:

— Я торговец. Моя жизнь — это сделки, расчёт прибыли и оценка убытков. А трупы... чужие смерти всегда только усложняют дела. Мне это было совершенно ни к чему.

— Тогда зачем? — выплюнул я.

Я впился в него взглядом, требуя немедленного ответа:

— Зачем ты вообще пошёл на эту сделку, если она грозила такими рисками?

— Потому что мне дали гарантии, — сказал он, пожав плечами. — Обо мне бы позаботились. Никаких следов моей причастности не должно было остаться. Упускать такой шанс было бы откровенной глупостью...

На мгновение Хакон замолчал, его взгляд стал острее:

— К слову об этом. Как ты узнал, что за всем стою я? Как ты, обычный оборванец, смог настолько проникнуть мне под кожу и сорвать мою сделку по опустошению королевской казны? Откуда, чёрт возьми, ты пронюхал, как именно я собираюсь бежать из страны и что планирую начать новую жизнь в Арбории?

Хакон не мог этого знать. Да и вообще никто в мире, кроме меня, этого не знал. Я жил одной лишь местью. Дышал ею. И, к сожалению, успел сполна отплатить лишь ему одному.

До настоящих кукловодов — высокородной знати, что хладнокровно отдала приказ устранить моего отца — мне, простому воришке, было не дотянуться.

Я медленно отстранился от ледяной решётки. Месть была несовершенной, но сейчас я почувствовал крошечную крупицу удовлетворения.

— Ты будешь гнить здесь, Хакон. Изо дня в день, съедаемый собственным любопытством, пока не сдохнешь. Эта роскошная камера станет для тебя могилой.

Я развернулся к коридору:

— Прощай, ублюдок.