А, если подумать, это та самая женщина с маленькой фотографии в рамке на стене.

По одной фотографии было трудно сказать, но вживую она, кажется, выглядела заметно старше моей мамы.

Но улыбка на лице женщины, которая подходила ко мне, вскоре сменилась хмурым выражением.

— А что это у тебя на лбу? Опять с кем-то подрался?

Опять подрался? Я что, здесь и правда шпана какая-то?

— Ох, ну что же это такое.

Глядя на мой лоб, она сделала лицо, полное тревоги, и, казалось, вот-вот расплачется.

Рана-то была не такая уж большая, так что реакция казалась несколько чрезмерной.

— Что? Это правда?

Женщина с изумлённым лицом спросила болтушку.

Хотя нет, может, здесь её следует называть не «женщиной», а «мамой»?

Но на деле я никак не мог так запросто назвать её мамой.

Пусть это и игра, но я с самого начала не привык ничего изображать.

Однако, чтобы здесь жить, мне пока что придётся приспособиться.

Неизвестно, когда я смогу вернуться в своё время, но, пока я здесь живу, мне так или иначе придётся у них приживаться.

— Да говорю же. Хозяйка тут такую хуйню развела, так орала.

— Ах ты ж! Ну-ка следи за языком! Школьница, да ещё девочка, — что это за «хуйня» такая?

— Ой.

Кёнхи, похоже, и сама испугалась и торопливо прикрыла рот рукой, а потом хихикнула.

Ах да, имена близняшек я тоже узнал.

Болтливая — это Ли Кёнхи, младшая, а тихая — Ли Сонхи, старшая.

Хотя, конечно, между собой они, похоже, никакой разницы между старшей и младшей не делали.

Кстати, и здесь в итоге меня звали Ли Юнхван.

Я подозревал, но чтобы даже фамилия совпала…

И ещё одна новость: оказывается, здесь мне двадцать один год.

Чёрт, хоть он и выглядит точно как я, кожа у него настолько паршивая, что я думал, он года на два старше меня настоящего, а он, оказывается, младше аж на четыре года — это по-своему тоже шок.

Поначалу я было обрадовался, что помолодел, но тут же в голове на миг стало пусто.

Если мне двадцать один, то мне что, снова в армию идти?

Сказать корейскому мужчине, чтобы он ещё раз пошёл в армию, — это всё равно что вынести смертный приговор. К тому же в эти времена, раз это ещё раньше, чем в моё время, условия наверняка были ещё хуже.

Что, ещё два года вкалывать до полусмерти?

А, в эти времена ведь, кажется, служили дольше? Неужели три года?

То ли из-за этого, но на душе стало неспокойно. Из-за этого и в животе тяжело, и, кажется, еда не переваривается.

А Кёнхи, то ли зная, то ли не зная о моих обстоятельствах, просто сияла.

— Короче, оппа ей деньги вот так раз — протягивает и говорит: «Этого же хватит?» — и она растерялась. А потом мигом развернулась и ушла, представляешь.

— Ты где взял деньги?

Мама удивлённо посмотрела на меня и спросила.

— Говорит, получил за то, что помог дедушке с пункта приёма вторсырья.

— Дедушке с пункта приёма? Это ты про Пака из верхнего квартала?

— Да ну, дядя Пак — какой же он дедушка. Он намного моложе мамы. Скажи, оппа?

Разумеется, я понятия не имел, кто такой этот дядя Пак. Но больше подробно объяснять, что тогда было, я не стану.

Даже если я открою рот, чтобы как-то оправдаться, всё равно не смогу толком объяснить, да и не должен.

— А тогда кто?

Буду держаться.

Открыть рот — только хуже будет.

Так я изо всех сил делал вид, что не слышу вопроса. По правде, мне было ещё и лень.

— Ладно, значит, есть такой дедушка.

Видимо, я слишком явно показал, что мне лень об этом говорить, — Кёнхи, поглядывая на меня, попыталась кое-как закрыть тему, и мама тоже согласилась.

— Да-да, конечно, так и есть. Но всё-таки какой у меня Юнхван молодец. Сын — он и есть сын.

Мама была растрогана так, будто я совершил что-то невероятно великое.

— Даже сейчас всё «сын да сын».

— Ты помолчи. Сегодня оппа ведь правда большое дело сделал.

— …Ну, это-то да.

В этот момент дверь в комнату открылась, и старшая из близняшек, Сонхи, внесла столик с едой. А затем холодным голосом бросила:

— А сколько он за всё это время денег утащил.

От слов Сонхи мама вспылила:

— Ты, младшая сестра, — как ты разговариваешь со старшим братом?

— Это же правда.

— И всё-таки, ах ты ж!

Когда атмосфера вдруг стала ледяной, теперь уже вмешалась Кёнхи.

— Ну-ну, вы чего? В кои-то веки от оппы польза была. Сонхи, ты тоже могла бы просто порадоваться.

А затем Кёнхи осторожно глянула на меня, проверяя моё настроение.

— Оппа, ты тоже не обижайся. Сонхи всегда так разговаривает, но она же вдумчивая. Ты же знаешь, что ничего плохого она не имела в виду? Ведь да?

На самом деле мне было как-то всё равно.

Она мне не сестра, да и жизнь эта не моя.

Конечно, даже если бы я услышал такое в реальности, я не настолько чувствительный, чтобы из-за этого переживать.

Но, в отличие от Сонхи, которая это сказала, мама и Кёнхи довольно сильно поглядывали на меня, проверяя, не рассердился ли я. Даже чересчур сильно.

Как же, чёрт возьми, жил этот изначальный тип?

Даже если прикинуть на скорую руку, характер у него, похоже, был не из лучших.

Кстати, разве не должна быть ещё одна женщина?

Я вспомнил, что был ещё один человек, который был на фотографии, но пока не появился.

Я решил спросить, чтобы одновременно выйти из этого неловкого момента, пока те двое всё ещё следили за моим настроением, и заодно удовлетворить любопытство.

— А нуна где?

От этих слов все трое удивлённо обернулись ко мне.

— Нуна? Оппа сейчас сказал «нуна», да?

— …

Что такое? Она не нуна?

А, блин, я оказался моложе, чем думал, вот и решил, что она старшая сестра, — неужели она не старшая, а младшая?

Меня захлестнуло сожаление о том, что я поспешил с вопросом.

Как же мне теперь замять эту ситуацию?

Пока я ломал над этим голову, мама неловко улыбнулась и заговорила:

— Что вы так раскричались из-за того, что он старшую сестру назвал нуной?

А, похоже, всё-таки старшая.

Фух.

Тогда что, чёрт возьми, это была за реакция?

Даже после маминых слов близняшки продолжали смотреть на меня со странным выражением.

Не знаю, в чём дело, но то, что я ошибся, — это точно.

Кёнхи, странно усмехнувшись, сказала:

— Обычно ты её нуной даже не называешь.

А, вот оно что.

Он что, Хон Гильдон какой-то? Не называть старшую сестру старшей сестрой.

Тут Сонхи без особого выражения сказала:

— Он её звал «эй» или «слышь».

— Точно. Раз у них разница два года, он с детства всегда так её звал.

— Ты ведь тоже меня старшей сестрой не называешь.

— Это другое. Кто первым вылез на свет, тот не первым появился. Важно же, кто был первым, когда нас зачали.

— Хватит, девочки, стыдоба какая — что вы такое говорите?

Что, он вот так называл старшую сестру?

Этот тип что, и правда с приветом?

Ну да, даже если кое-как угадывать по тому, какая тут до сих пор была атмосфера, я уже понял, что он был недоделанный человек, но я не думал, что настолько. Может, там ещё много чего похуже.

— Наш Юнхван сегодня какой-то надёжный стал.

Мама, видимо, растроганная, сказала это, и у неё на глазах выступили слёзы.

Нет, ну разве это повод растрогаться?

Растерянность за растерянностью.

Так или иначе, некоторое время всё было окутано странной атмосферой, а потом мама вытерла выступившие слёзы и сказала:

— Чинхи сказала, что сегодня опять остаётся на сверхурочные.

А, её зовут Чинхи. Значит, Ли Чинхи, наверное.

— Да она почти каждый день на сверхурочных. Разве что в субботу нет.

— В субботу?

Когда я склонил голову набок, Кёнхи сделала изумлённое лицо.

— Ух ты, сегодня правда какой-то особенный день, что ли? С чего это оппа так интересуется сестрой?

Видимо, я опять спросил что-то лишнее.

Но раз уж я решил быть членом этой семьи, мне нужно знать о семье.

— Хорошо бы ты просто ответила.

— А, вот теперь лицо как у нашего оппы.

— Ты, когда оппа спрашивает, просто отвечай.

— Ладно. Ладно, я сказала. Ну честное слово, мама вообще никого, кроме оппы, не видит.

Она ненадолго скривилась, а потом энергично отправила себе в рот ложку риса. И, шумно жуя, начала говорить:

— У сестры, ясное дело, двенадцать часов — это минимум. Суббота — почти единственный день, когда она рано заканчивает. Ну, а иногда и в воскресенье выходит работать. Ты, конечно, каждый день уходишь рано утром и гуляешь до поздней ночи, но неужели даже этого не знаешь?

— Ну вот, опять лишнее болтает.

— Так это же правда.

— Ты помолчи.

Значит, был просто бездельником-тунеядцем, да ещё, похоже, и с замашками шпаны.

Раз в доме был такой тип, то, может, вполне естественно, что семья так реагирует.

Так или иначе, хотя бы впредь эту атмосферу нужно будет немного изменить.

Так ведь его семья и дышать-то нормально не может.

Близняшки ещё вроде ничего, а вот маму немного жалко.

И о моей маме я много вспоминаю.

Кстати, эта Кёнхи даже в такой атмосфере без остановки чавкает.

Головка маленькая, сама маленькая, а ложкой рис в рот так и закидывает.

Мне даже подумалось: с таким аппетитом ей можно было бы стать фудфайтером. Хотя, конечно, такой профессии в эти времена быть не могло.

Кстати, в отличие от шумно уплетающей Кёнхи, Сонхи ела не спеша.

При одинаковой внешности у близняшек были совершенно противоположные натуры.

Мама смотрела на меня с тёплой улыбкой, словно ей и есть не надо — она и так сыта.

Она как будто и отличается от моей настоящей мамы, и в то же время на неё похожа. Поэтому я ещё больше вспоминаю свою настоящую маму.

— О чём задумался?

— Нет, ни о чём… ма.

Я чуть было не заговорил вежливо. Судя по атмосфере, если я ещё и начну говорить с ней на «вы», меня действительно могут заподозрить.

— Ну-ну, сыночек, давай ешь скорее.

Мама придвинула ко мне две яичницы, стоявшие посередине стола.

Но взгляды близняшек, усердно уплетавших рис, разом устремились на яичницы. С первого взгляда было ясно, что им хочется их съесть.

Мама, которая отдаёт предпочтение сыновьям, и её дочери.

Самое подлое — это мучить людей едой.

Как жил этот изначальный тип, я примерно себе представлял.

Неудивительно, что он вырос таким хамом.

Я тоже единственный ребёнок в семье, но вырос не таким.

Моя настоящая мама хоть и не видела никого, кроме меня, но всю жизнь просидела дома и не знала жизни, да и с домашними делами не особенно справлялась, так что без моей помощи было не обойтись. Благодаря этому я неплохо готовлю и мою посуду.

Я рефлекторно потянулся к тарелке с яичницей. А затем взял её и одну за другой, словно небрежно бросая, положил яичницы поверх риса близняшкам.

— Мне сейчас что-то не хочется.

Если есть под такими взглядами, то, кажется, кусок в горло не полезет.

— Юнхван, ты что.

— Йес! Спасибо, оппа.

— …!

— Не смейте есть!

— Мам, ну оппа же сам дал.

Сказав это, Кёнхи, боясь, как бы яичницу у неё не отобрали, разом закинула её в рот. А Сонхи, наоборот, только мешкала, поглядывая на меня и на маму.

— Ешь быстрее, ну.

Когда Кёнхи сильно ткнула Сонхи в бок, та вздрогнула и тут же поспешно закинула яичницу в рот.

— Ну вы даёте.

— Ничего. Сегодня у меня аппетита нет.

— В-вот как?

Ой, это.

Не слишком ли холодно я сказал? Как-то неловко перед ней.

— Видишь, оппа каждый день их ест, вот яйца ему и надоели. Так что теперь отдавай их нам.

— Тихо ты, негодница.

Даже несмотря на мамины упрёки, Кёнхи ухмылялась. И преспокойно, с аппетитом уминала оставшийся рис.

Я с детства был один, поэтому к таким шумным семейным трапезам не привык.

В детстве отец всегда был занят, так что мы ели вдвоём с мамой, а после того, как отец умер, я и вовсе чаще всего ел в одиночестве.

Так или иначе, мне вдруг подумалось, что такая жизнь, может, и не так уж плоха. Но как бы то ни было, это не моё место. Потому что у меня такое чувство, будто я провинился и перед изначальным хозяином тела, и перед этой семьёй.

Поужинав так, мы стали смотреть телевизор.

Но забавно, что у телевизора были четыре длинные ножки, как у обеденного столика, а вдобавок к ним — ещё и раздвижные в стороны дверцы, видимо для защиты.

Наверное, в эти времена телевизор был дорогой вещью. А что изображение чёрно-белое — к этому я никак не мог привыкнуть.

Произношение у артистов, выступавших в передачах, и у дикторов новостей ещё было более-менее нормальным, но когда брали интервью у обычных людей, говорили они как-то странно. Немного похоже то ли на северокорейский выговор, то ли на яньбяньский диалект. Хотя, конечно, это был вполне стандартный корейский.

Даже на передаче, которую смеясь смотрела семья, я не мог сосредоточиться — в голову лезли только такие посторонние мысли.

В этот момент Кёнхи, весело смотревшая телевизор, вдруг вздохнула и заговорила:

— Наверное, только у нас до сих пор телик чёрно-белый.

— Что ты такое говоришь? У Чхоля из соседнего дома и у Сонхуна снизу тоже чёрно-белый. И при нашем-то положении — что ты там капризничаешь, как сытая?

— Я просто так сказала.

А, значит, это всё-таки уже не эпоха чёрно-белых телевизоров.

Ну да, в любое время существует разница между богатыми и бедными, так что нет ничего странного в том, что ещё осталось много вещей из прошлого.

Но в этот момент за дверью комнаты послышалось, как открывается входная дверь.

— О? Сестра пришла, наверное.

— Ой, надо же, уже столько времени.

Вскоре дверь открылась, и в дом вошла женщина — по всей видимости, моя нуна.