Я очнулся от жгучей боли: что-то тёрло кожу. Я закричал во весь голос, но две сильные руки удерживали меня на месте.

— Знаю, милый, больно. Потерпи. Нужно промыть раны.

Голос матери звучал натянуто. В нём было столько тревоги и волнения, что я почти чувствовал их вкус. На мгновение мне показалось, что я действительно могу их почувствовать, но это просто моя кровь стекала в рот.

Тряпка снова опустилась на меня, и остальные чувства стали возвращаться, пробиваясь сквозь море боли. В нос ударил резкий запах крепкого спирта, прорезавший боль, словно раскалённый нож масло. Тряпка коснулась щеки, и я стиснул зубы, подавляя новый крик, пока мать очищала мои многочисленные раны.

Следом вернулся слух. Да, мать я слышал и раньше, но она была совсем рядом, я видел, как шевелятся её губы. Теперь ко мне возвращались и остальные звуки: где-то за спиной плакала и сбивчиво говорила Этта.

— Бастиан просто… — всхлипнула она. — Шёл по… бревну для равновесия. А потом на него налетела птица! Я видела, как он упал, а она продолжала его царапать…

Она продолжала рыдать и по-своему, как четырёхлетка, описывать нападение. Всё это время мать промывала мои раны, а я горел от боли. Если не болели порезы, жгло от спирта. Я поднял руку и попытался коснуться губ. Край губы двигался отдельно от остального рта, а кончики пальцев стали красными и липкими.

Птица изрядно меня покалечила. Через несколько мучительных минут мать усадила меня. В руке у неё была маленькая бутылочка с тёмно-красной жидкостью.

— Выпей немного, Бастиан. А потом тебе нужно отдохнуть, — проворковала она.

Моё первое волшебное зелье — и его дали, чтобы залечить раны, полученные в драке с проклятой вороной.

*Что ж,* — утешил я себя, — *запомню это надолго.*

Жидкость коснулась губ, и немного вытекло через разрезанную губу. Я слабо ощущал Эфир внутри зелья, но его перекрывал отчётливый вкус земли.

*Неудивительно, что Магата любит чай! Если пробуешь зелья, которые неизменно отдают землёй, поневоле пристрастишься к чаю!*

Несмотря на внутренние жалобы и тлеющую злость — на раны и отчасти на самого себя, — зелье разлилось тёплым чувством в животе. Меня клонило в сон, и мать покачивала меня на руках, помогая поскорее уснуть.

Когда я проснулся снова, меня ощупывали пальцы. Я встревоженно огляделся, но всё было в порядке. Неподалёку ревел камин, согревая комнату. Меня уложили на ковёр в общей комнате. Пальцы принадлежали Магате: она стояла рядом на коленях, а за ней были мать и дедушка.

— Губу нужно зашить, — сказала Магата, оттягивая уголок моего рта. — Могу продать вам целебный тоник низшего ранга. Его должно хватить на месяц. Но шрамы всё равно останутся. Я могу сварить средство, которое со временем их уберёт, но принимать его придётся регулярно. Даже так на полное исчезновение, скорее всего, уйдёт год.

Пока Магата говорила, мать прикрыла рот руками. В глазах у неё стояли слёзы. Я испугался, насколько серьёзны мои раны. Страх вполз в живот, а вместе с ним поселилась безосновательная тревога: вдруг мать больше не будет смотреть на меня с прежней любовью?

Я знал, что это глупо. Но после нескольких часов насилия, боли и прочих мрачных чувств я не мог заглушить тихий голос, твердивший, что теперь я испорченный товар.

Разумеется, именно в этот момент мать напомнила мне, как сильно она меня любит. Она опустилась на ковёр и плавно прижалась ко мне, обнимая.

— Не волнуйся, мой хороший. Ты так хорошо справился. Ты был сильным и смелым. Прости меня, что меня не было рядом!

Я почувствовал, как на голову упала капля. Мать плакала. Всё снова стало ясно. Её расстраивала не моя внешность. Она, как и я, винила себя.

Я попытался представить всё с её точки зрения. Она всего на минуту зашла внутрь, оставив меня без присмотра. Такое случалось много раз. Но на этот раз я пострадал. Сильно. А её не было рядом, чтобы защитить меня.

Я не винил её. Моя вражда предназначалась проклятой птице.

Я прижался к матери, устраиваясь поудобнее в её тёплых объятиях.

— Всё хорошо, мам. Я в порядке.

Мои слова словно открыли шлюзы: мать разрыдалась ещё сильнее и принялась качать меня. Магата благоразумно отошла в сторону, чтобы дать нам уединение, и шепнула что-то дедушке. Мы с матерью так и сидели, прижавшись друг к другу, пока нас не прервал Корнелиус.

— Чтобы губа зажила, её нужно зашить, — объяснил он. Смотрел он при этом скорее на мать, чем на меня.

Меня снова усадили на стол. Магата тихо разговаривала со мной, пока работала. Я слишком поздно понял, что она отвлекает меня. Для ведьмы-отшельницы это было неожиданно добро, пока я не заметил, как часто она поглядывает на мать.

Вокруг губ размазали что-то маслянистое. Я вздрогнул от неожиданности и боли. Мать протянула руку, чтобы взять меня за ладонь. В носу запахло корицей. Участок, смазанный маслом, быстро онемел. Через мгновение я увидел блестящий острый кончик иглы в крепких пальцах Магаты.

Я приготовился к новой боли, но почувствовал лишь лёгкое натяжение кожи, когда игла исчезла за пределами моего поля зрения. Натяжение повторилось ещё несколько раз. Закончив, Магата убрала иглу. На ней остались красные пятна.

Мать заняла место, которое освободила Магата. В её руке снова была тряпка, а запах спирта вытеснил аромат коричного масла. Теперь спиртовая тряпка казалась прохладной, когда мать промокала мне губы.

Потом мне дали ещё несколько капель целебного зелья, обмотали бинтами и отнесли наверх. Я уснул ещё до того, как голова коснулась подушки.

Проснулся я поздно. Или рано — трудно сказать. Я понимал лишь, что за окном спальни всё ещё темно. Мать спала неподалёку в кресле, укрывшись одеялом.

Я тихо выбрался из кровати и активировал «Приглушённые шаги». Ступня коснулась деревянного пола — ни звука. Медленно я прокрался к двери, а затем вышел в пустой коридор. Ноги бесшумно несли меня к маминой комнате. Запас Эфира быстро утекал в мой единственный навык. Мне нужно было кое-что увидеть.

Мамина комната была похожа на мою, только её окно выходило на западную сторону форпоста, а моё — на север. Кровать была крепкой и застеленной. Видно было, что в ней не спали: не хватало лишь одного одеяла. Под окном стояли маленький столик и стул. На столике лежало зеркало.

Я забрался на стул и в темноте, с тревогой в сердце, повернулся к собственному отражению.

Я выглядел ужасно. Слева на нижней губе тянулись чёрные нитки, стягивавшие два разрезанных края. Большую часть порезов на лице скрывали бинты. Но не все. Там, где когти вороны пропахали кожу, краснели воспалённые полосы. У лба не хватало нескольких прядей моих медно-рыжих волос, а я не удивился бы, если бы сзади обнаружились другие проплешины.

Единственными невредимыми частями моего лица были тёмно-зелёные глаза. Но они лишь напоминали, как острый чёрный клюв пытался добраться до них и вырвать.

Я поднял руки. Они тоже были обмотаны бинтами, но в небольших просветах виднелись такие же рваные раны, что покрывали лицо. Ноги, к счастью, отделались несколькими синяками после падения.

Магата сказала, что останутся шрамы. Глядя на своё тело, я понял, что ведьма-отшельница, скорее всего, преуменьшила их количество.

От увиденного во мне разгорался гнев. Отчасти — на самого себя. Мог ли я быть внимательнее? Не стал ли слишком беспечным, забыв об опасностях этого мира? На первый вопрос ответ был однозначным: да. А вот во втором я не был уверен. Разве не поэтому я так упорно развивал Пути?

Мои мысли прервал тихий скрип двери за спиной. Я быстро повернулся и чуть не свалился со стула. В дверях стоял Корнелиус. В темноте было сложно разглядеть его лицо, но плечи не были опущены. Он вошёл, оставив дверь открытой, и подошёл ко мне у зеркала.

Теперь я смог увидеть его решительный взгляд.

— Не волнуйся из-за порезов, Бастиан. Ты отлично справился. Исключительно хорошо. Мы попросим у Магаты зелья, и со временем шрамы побледнеют.

— Почему она на меня напала? — прошептал я, ненавидя, каким тихим казался мой голос.

— Не знаю. Но я разберусь. Хочешь поговорить об этом? — спросил он.

Я покачал головой. Может, утром и захочу, но сейчас всё ещё жалел себя, пока раны глухо пульсировали.

— Хочешь вернуться в постель? — предложил Корнелиус.

Я снова покачал головой.

— Тогда пойдём. До утра ещё пара часов, а твоей маме нужно отдохнуть. Приготовлю нам ранний завтрак.

Он поднял меня. Я не заметил, чтобы ему было тяжело нести меня вниз. Еда вышла простой — не такой вкусной, как у матери, — но поджаренного на сковороде твёрдого хлеба с маслом из кладовой и несколькими грибами хватило, чтобы набить живот.

Мы ели в дружеском молчании. Старик не торопил меня с разговором. Впервые с момента нападения мысли наконец прояснились, и я вспомнил то, что почувствовал и увидел перед тем, как потерять сознание.

Ощущение чего-то вокруг умирающей вороны. И то, как я втянул это в себя, словно сделал вдох. А затем уведомление. Первые ступени Пути похищения душ.

Это наследие моего рождения? Один из первых моих Путей, который, похоже, продвигался только тогда, когда я убивал живых существ?

От одной этой мысли меня замутило. Завтрак переворачивался в животе при мысли, что для развития Пути придётся убивать животных. Я чуть не поддался раздражению и не убрал Путь похищения душ из активного списка.

Его спасло только моё проклятое любопытство. Да, убийство вороны продвинуло Путь. Но единственный ли это способ? Если я всё ещё собирался стать приключенцем, мне, вероятно, придётся убивать зверей и монстров. Надеюсь, можно развивать этот Путь, не превращаясь в какого-нибудь психопата.

Я решил пока его оставить.