Сидя на кухонной скамье, я запихивал в свой крошечный рот яичницу-болтунью с козьим сыром и тёплый пышный хлеб, обмакнутый в мёд с красными полосами. Вкус был божественным, а усталость после утренней тренировки делала еду ещё приятнее. Если, конечно, можно назвать тренировкой отжимания и подъёмы корпуса, которые выполняет трёхлетний ребёнок.

— Когда я вырасту, я буду таким же сильным, как Гризельда? — спросил я, обращаясь ко всем сразу.

Ответ я, разумеется, знал. Но прошлой ночью, перед тем как уснуть, решил: пора задавать вопросы и получать ответы. Не только у матери, но и у Корнелиуса. Как раз очень кстати — он сидел в той же комнате. Я надеялся выяснить у них, что дети могут видеть в своём Статусе, если вообще что-то могут, и что мать готова рассказать своему смышлёному малышу.

Вместо ответа мать взглянула на дедушку. Корнелиус сидел рядом и ел то же, что и я, только ему ещё достался бекон. Зависть тут была ни при чём. Я не хотел обращаться к нему напрямую: вдруг это спровоцирует инквизицию Корнелиуса. Взгляд, которым мать на него посмотрела, говорил за целый разговор: «Что нам рассказать ребёнку?»

Всё, — подумал я. Расскажите мне всё!

— Если будешь столько бегать и вообще оставаться таким активным, то, возможно, станешь ещё сильнее, — заметила мать. Её нежные голубые глаза снова обратились ко мне.

— Потому что активность делает сильнее? — переспросил я, пытаясь вытянуть из неё побольше сведений.

Ну же, мысленно потребовал я. Скажи «Пути». Просто скажи «Пути». Дай мне повод задать следующий вопрос!

— Пап? — спросила мать, продолжая готовить. Судя по запаху, она, вероятно, варила рагу на обед.

Корнелиус посмотрел на меня с сомнением. Сколько бы раз он ни смотрел на меня, яркость его голубых глаз всё равно удивляла. Теперь я понимал, от кого мать унаследовала свои глаза. Но мать всегда смотрела на меня нежно, а в глазах Корнелиуса читались настороженность и неуверенность.

— Пап! — поторопила его мать.

— Ладно! — проворчал он. — Он ещё слишком мал, но ладно!

Я услышал, как он пробормотал что-то про «странных детей», доел последний кусок и положил нож с вилкой на тарелку.

— Бастиан, существует… некая сила, чем-то похожая на бога. Ты знаешь, что такое бог?

— Большой пушистый облачный дядя! Он фыркает молниями и плачет во время грозы! Живёт в небе! — ответил я.

Полная чушь, если по правде. Но это сказала Генриетта, так что в случае чего можно было свалить всё на неё. Уведомление о том, что Путь обмана снова поднялся, впервые показалось забавным, а не заставило меня почувствовать, будто в животе ворочается отрава. Мне не нравилось обманывать мать, зато подшучивать над старым ворчуном не надоело даже спустя три года.

— Нет. То есть… это неправда. Тебе Генриетта такое рассказала? — спросил Корнелиус. Его поза смягчилась, как всегда бывало, когда он был вынужден видеть во мне маленького ребёнка, а не потенциальное отродье демонов.

— Ага! Она сказала, что богов много! Ещё есть большой с щупальцами, как лианы на деревьях, он живёт в океане! Это такое большое водное место, глубже ручья за нашим домом!

Корнелиус потёр лоб, явно не зная, что думать — то ли о моих словах, то ли о том, что я нарочно коверкал новое слово.

Меня не проведёшь, старый ворчун! — мысленно объявил я.

Старик посмотрел на мать — то ли в поисках поддержки, то ли в надежде, что она разрешит ему сдаться. Она намеренно проигнорировала его взгляд, и я внутренне рассмеялся. Снаружи я сиял от восторга.

— Нет. Просто нет. Это сказки, Бастиан. Это не боги, да их, скорее всего, вообще не существует. А если бы они существовали, то больше походили бы на… силы природы, а не на богов. Даже та сила, о которой я пытаюсь рассказать, на самом деле не бог. По крайней мере, мы так думаем. Есть люди, которые ей поклоняются, но, насколько мне известно, она ни разу не одарила их благосклонностью или удачей. Она просто существует.

— Не большое облако и не щупальца в воде? Тогда что это? — спросил я.

Корнелиус застонал, словно я был стоматологом, который пытался вырвать из него информацию вместе с зубами.

— Она называется Мириады Путей, Бастиан. Она вознаграждает усердие, труд и, пожалуй, немного удачи. Есть спор о том, действительно ли она даёт награды или лишь замечает твои поступки и помогает определить, что именно ты получишь.

— Мириады Путей сделают меня таким же сильным, как Гризельда?! — потребовал я ответа.

— Да. Когда подрастёшь, ты сможешь видеть свой Статус. Он покажет, над какими Путями ты работаешь сейчас, например над бегом или лазанием. И откроет кое-что ещё.

Я почувствовал, что он вот-вот замкнётся, а мне нужно было заставить его продолжать.

Расскажи ещё, старик! — подумал я, стараясь разговорить его. — А что ещё? И что такое Статус?

Корнелиус не ответил. Он поёрзал на стуле и посмотрел на мать.

— Пенни, это слишком сложно для трёхлетнего ребёнка. Давай подождём.

— Чего ждать, пап? Или он поймёт, или нет. Ты же всегда говорил, что любопытство нужно поощрять.

Эти слова словно ударили Корнелиуса по лицу. Он откинулся на спинку стула. Я не был знатоком настроений и причуд старого ворчуна, даже после трёх лет рядом с ним, но мне показалось, что ему стало стыдно. Я терпеливо ждал, пока он сделает несколько глубоких вдохов. Затем он внимательно посмотрел на меня, и впервые у меня возникло ощущение, что отвечать он считает не обузой.

— Он выглядит как список цифр и слов на листке бумаги. Только лист парит в воздухе там, куда ты смотришь. Возраст, в котором он открывается, у всех разный. Провели немало… исследований, пытаясь понять почему и когда он открывается, но мне ближе всего теория о зрелости и жизненном опыте. Я знаю, что некоторым Дворянским Домам удавалось добиться, чтобы Статус их детей открылся примерно в четыре года.

Ха! Наконец-то! — мысленно возликовал я.

Я получил ответ. Настоящий ответ. И, что ещё важнее, теперь знал достаточно, чтобы принять решение. Четыре года — на год больше, чем мне. Но мог ли я утверждать, что уже получил доступ к Статусу благодаря жизненному опыту? Признание принесло бы новые ответы. И породило бы ещё больше подозрений. Намного больше.

Моя подозрительность вступила в схватку с любопытством. Победило детское любопытство. Возможно, я слишком долго оставался в безопасности. Возможно, решил, что риск оправдан. А может, дело было совсем не в этом и я просто был глупым ребёнком. Как бы то ни было, мне хотелось узнать больше. И я выдал себя.

— О! Это Статус? Тогда то, о чём ты говорил, называется продвинутыми харак… харак-теристиками?

Две головы резко повернулись ко мне. Теперь всё внимание было приковано к моей персоне. Обычно я такое обожал. Но не сейчас. Мать выглядела удивлённой, а дедушка — потрясённым и подозрительным. Меня тревожило именно последнее.

— Ты видишь свой Статус, дорогой? — спросила мать. Она забыла о рагу, которое продолжало кипеть на плите.

— Я вижу слова и цифры, которые парят в воздухе, — признался я. — Там часто написано «Путь», как в Мириадах… Пу-те́й, о которых сказал дедушка!

Корнелиус с любопытством посмотрел на меня, но мать подбежала и крепко обняла.

— Ох, мой особенный мальчик! Ты никому больше не должен об этом рассказывать, хорошо? Храни это в тайне. Никому не говори, кроме меня и дедушки. Понял?

Я энергично закивал.

Да я и вам обоим не хотел рассказывать! — подумал я. Но иногда приходится чем-то поделиться, чтобы узнать что-то в ответ!

— Можно задать ему несколько вопросов? — спросил дедушка. Неудивительно, что он сразу стал серьёзным: я признался, что… отличаюсь от других.

Мать согласилась, но продолжала обнимать меня.

— Скажешь, какие цифры стоят рядом со словами «Продвинутая характеристика»?

Теперь мне нужно было принять решение. Можно было сказать правду и признаться в характеристике Одарённость. Или солгать и заявить, что у меня две свободные ячейки, скрыв, что одну я уже занял. Я колебался.

Корнелиус всегда относился ко мне с подозрением. Как иначе? Он был одним из немногих людей в мире, знавших, что меня нашли внутри культа демонов. Я понимал, что признание в Одарённости вновь заставит его задуматься обо мне. Но мы были семьёй. Если я не мог доверять им, то не смогу доверять никому в этом мире. Эта мысль была слишком уж тоскливой.

Поэтому я улыбнулся и решился.

— Тут написано «один», потом посередине картинка с падающим бревном, а потом «два»!

— Два, — повторила мать. — Хорошее начало.

— Начинается с единицы? У тебя уже есть продвинутая характеристика? Какая? — быстро спросил дедушка, перекрыв материны размышления.

Я почувствовал, как её щёки прижались к моей макушке и стали горячее. Наверное, она смутилась, что упустила эту часть моего ответа.

— Тут написано… О-да-рён-ность.

Я произнёс слово по слогам, как делал на уроках чтения и письма у матери.

Как только я закончил, то понял, что облажался. Мать обняла меня крепче, но я чувствовал: она тревожится, а не удивляется. Корнелиус выглядел так, будто увидел призрака. В каком-то смысле, пожалуй, так и было.

Сюрприз! Теперь понятно, почему младенец с воспоминаниями о прошлой жизни такой странный! Он просто особенно «одарённый»! — успокоил я себя.

Корнелиус быстро поднялся и велел нам подождать, а сам поспешил в кабинет. Вернувшись, он держал небольшой лист коричневой бумаги. На нём он наспех написал слово, и чернила ещё не успели высохнуть — они растекались по пергаменту.

— Бастиан, ты видишь это слово в своём Статусе?

Слово было написано на хеленском, но я без труда прочитал его, хоть и не сразу: «Исключительность». Я притворился, будто сравниваю надпись со Статусом, а не пытаюсь прочитать слово на хеленском, которого там не было: мой Статус отображался на английском.

— Ага! Оно там есть!

— Это элитный Путь, — прошептала мать, крепче прижимая меня к себе. — Что он даёт?

Я постарался сохранить бесстрастное лицо и изобразить неведение. В этот раз продвижение по Пути обмана и правда ощущалось как яд, бурлящий в животе.

— Его невероятно трудно открыть, — признался Корнелиус. — Ходят слухи, что некоторые люди рождаются с продвинутыми характеристиками, которые даёт этот Путь, но я никогда не слышал, чтобы такой маленький ребёнок, как Бастиан, открыл сам Путь. Говорят, у знати Хеленики есть способы заставить его открыться, хотя сам я такого не видел. Они даже не распространяют информацию об условиях. Я лишь знаю, что с возрастом открыть его становится всё труднее.

Корнелиус замолчал и посмотрел в окно.

— А что даёт этот Путь? Он открывает продвинутые характеристики, которые увеличивают скорость развития Путей.

Он сделал паузу, будто хотел придать словам драматизма, хотя я уже знал, что будет дальше.

— Всех Путей. Даже Путей класса.

Мать ахнула. Я посмотрел на неё с таким беспокойством, на какое только был способен ребёнок.

— Это плохо? Я что-то сделал не так, мам?

— Нет, милый. Нет. Ты ничего не сделал. Ты просто очень особенный. В хорошем смысле. Но никому нельзя рассказывать то, что ты сказал мне и дедушке, ясно? Никому. Ни Генриетте, ни кому-либо ещё. Обещаешь маме?

— Обещаю, — сразу согласился я и получил ещё одно крепкое объятие.

Её слова утешали, но, как любой ребёнок, я чувствовал её тревогу и беспокойство. Она не злилась на меня. Она боялась за меня. Подозрения подтвердились, но вместо самодовольства я ощутил ужас.

Оставшимися чернилами на чёрном перье дедушка нацарапал на листе ещё одно едва разборчивое слово, а потом повернул бумагу ко мне.

— Найдёшь это слово в своём Статусе?

— «Ра-зум», — прочитал я вслух. — Ага!

— Какое число рядом с ним? — спросил он.

— Э-э… один… пять… два… — медленно ответил я, называя цифры по отдельности.

Лицо старого ворчуна было бесценным. Если от моего первого признания он просто ошалел, то теперь выглядел так, словно я ударил его лопатой по лицу и сломал челюсть. Рот у него раскрылся так широко, что, казалось, вот-вот так и останется.

— Что ж… многое становится понятно, — проворчал он.