В церковь, на отпевание, я тогда не пошёл. Во-первых, не верилось в то, что в этом есть какой-то смысл. Во-вторых, показалось, что моё присутствие маловероятно будет приятно хоть кому-то, особенно – родителям умерших. Как-никак из всех членов нашего класса, бывших тогда в школе, выжил только я, и от горя они могли на меня сорваться. В-третьих, не хотелось вспоминать.

Но все эти причины выдумались только через время, когда хоть кто-то осмелился хоть что-то спросить. Просто не пошёл –без причин.

По такому принципу впоследствии и прошли все мои следующие пять лет жизнь. Если раньше я много думал вместо того, чтобы подойти и сделать действие, то сейчас я просто делал действия. Внешне такие изменения смотрелись как более чем положительные. Много знакомств, много общения, много участия: благотворительность, «вечеринки», фестивали, прочее. Говорили: «Терапия помогла...» Отмечали: «Лицо стало простое, дружелюбное...» Я же видел: с каждым днём оно всё тупее, всё ровнее. И не сопротивлялся.

В корне своём это моё поведение мало отличалось от апрельского мельтешения. Только теперь оно совершалось почти что механически и, соответственно, неразборчиво: я вступал практически куда глаза глядят. Неудивительно, что порой попадал в действительно странные компании. Такие как, например, общество.

Не буду говорить какое конкретно. Скажу лишь – общество ужасного содержания. Впрочем, лишь иронически. Собрания этого общества мало когда представляли собой что-то действительно серьёзное и ужасное, по большей части вся его деятельность представляла собой какую-то глупую, но от этого не менее отчаянную ролевую игру. Та же политическая программа этого общества представляла собой нечто взятое прямиком из начала двадцатого века, даже более того – они сами будто были из начала двадцатого века: одевались и вели себя соответственно, издавали печатную газету, принципиально отказывались заводить и вести соцсети, прочее. Даже «еры» писали. Впрочем, какого-то действительного успеха ни один из участников этого общества будто и не ожидал никогда. Вся суть, собственно, и была в этой очевидной безуспешность и безысходности. Своей пустой работой общество просто выражало тоску по осмысленным временам, по значению воли. Удивительно, что каждый вступивший понимал это даже без слов, а тот, кто не мог понять, конечно, просто покрутив у виска пальцем, проходил мимо. И ничего не терял от этого.

В общем, общество ужасного содержания было просто сборищем как-то странно отчаявшихся людей. Неудивительно, что быть его участником для меня было приятнее, чем заниматься чем-то действительно осмысленным в прочих обществах: деятельность, не притворяющаяся нужной, вызывала больше доверия. Может, именно участие в этой организации и вывело меня из многолетнего ступора. Как минимум точно можно сказать, что именно задание этого общества побудило меня вспомнить прошлое.

Задание было простое: кинуть бомбу в лакированную карету и убить тем «министра». Прислали его письмом, где точно указали поле, по которому он будет проезжать, и время, в которое он будет по нему проезжать. Бомбу обещались выдать на собрании, через неделю. Там же мне следовало озвучить своё решение.

«Убить министра…» – подумал я. –«Убить…»

И подумалось: «Зачем?»

Я должен был совершить очевидно бесполезное и нелепое действие. По сути, просто взорвать ничего не значащее чучело. В обществе никто не знал да и не хотел знать, что я пережил. Мне распространяться об этом тоже не хотелось. Вероятно, исполнителем я был назначен просто потому, что был чуть ли не самым прилежным посетителем собраний, вот и всё. Но я задумался. Причём о гораздо более общих и глобальных вещах, нежели о самом задании. Из пучин реки кромешного и тотального забытья всплыл вопрос о смысле вообще всякой деятельности, вопрос, который я тщательно топил все эти последние пять лет.

Задумавшись, я огляделся. В комнате было практически совсем темно, был лишь оранжевый свет настольной лампы. Впрочем, я и так знал: всё здесь чисто и аккуратно. На открытой дверце шкафа – вешалка со всегда заранее гладко выглаженным костюмом для общества: песочного цвета фланелевым пиджаком в тёмно-коричневую клеточку, песочного же цвета жилеткой и брюками, белой рубашкой и жёлтой лентой-галстуком (я завязывал его всегда пустокрылой бабочкой). На другой дверце этого же шкафа – календарь. Показывает – конец марта. Рядом со шкафом – аккуратно заправленная кровать. Над ней – много коллективных фотографий с различных мероприятий какого-то толка. Не я их туда весил. Но своё место на каждой из них знал – ближе к правому краю. И лицо тоже знал – с улыбкой. Показалось: фотографии расчерчивают стену как проспекты – землю на градостроительном плане. Над фотографиями –​грамоты. У них такая же планировка. И всё – за эти пять очень содержательных лет.

«Зачем?» – подумалось мне снова. Вмиг утоп этот настенный город бесполезных воспоминаний: всплыв, этот огромный, давно мёртвый вопрос создал затор в устье тихой реки сознания и вызвал наводнение, вынудившее наконец-то хоть как-то этот вопрос решить.

Почему он возник именно сейчас? Почему именно это задание заставило меня хоть и ненадолго, но ожить? Не скажу точно. Может, после мая я уже не могу относится даже к просто символическому убийству никак. В любом случае, важно было другое: ясно ощущаемая мной бесповоротность.

В тот миг ответ на этот вопрос стал чем-то определяющим. Проще говоря, он наконец-то прямо поставил передо мной выбор: жить или не жить.

Впрочем, как уже говорил, вопрос этот был мёртв. Ответ на него был очевиден: «Незачем». По сути, не сказать, что я искал именно ответ – я искал какой-то иной его вариант. Это был хороший симптом: он уже говорил, что умирать мне несильно хотелось. Однако надежды на то, что этот иной вариант ответа меня удовлетворит, если он, конечно, вообще будет, у меня не было. Так что, по сути, я не считал свои действия чем-то большим, чем просто брыканием, а само «Зачем?» – последним вздохом умирающего любопытства.

Над теми, от кого я хотел бы получить заветный ответ, я не думал: родители альбиноса появились в сознании как-то сами, мгновенно. И действительно: иных людей, столь упорно и осмысленно занимавшихся чем-то настолько заведомо бессмысленным, я не знал.

Найти их номер для меня оказалось простой задачей: достаточно было позвонить моей бывшей классной руководительнице и попросить его дать, соврав о намерении написать статью (или книгу?) о произошедшем с моим классом. Помимо их номера она дала мне ещё и номера родителей других моих умерших одноклассников да и вообще предложила всяческую помощь в деле. Засуетилась, распереживалась. Я вежливо отказался и, удивительно, даже не пообещал перезвонить.

Договориться о встрече у меня получилось поразительно легко. Трубку взяла женщина, как раз та самая внезапная мать. В просьбе помочь со статьёй она мне прямо не отказала, лишь уверила, что перезвонит как только посоветуется с мужем, который должен был вернуться тем же вечером. По голосу я уже понял, что это далеко не самая приятная тема для них, и, соответственно, в то, что она исполнит своё обещание, не поверил. К вечеру того же дня даже как-то успел смириться с тем, что ничего не выйдет, но звонок всё же поступил. Она пригласила меня прийти к ним через пару дней, в субботу, и назвала адрес.

Дом альбиноса находился в странном районе. Внешне он больше походил на пригород: везде стояли коттеджи, особняки и прочее подобное, но по бумагам всё это благолепие считалось (и считается) всё же частью города. Впрочем, причина подобного несоответствия для меня была очевидна: всё увеличивающийся темп застройки. И без того достаточно массивная, слабо соотносящаяся со своими частями куча зданий (проще говоря, город) сейчас особо активно ширится, всё более раздвигая границы районов, творя новые. Так, места, по типу этого самого райончика, планировавшиеся быть пригородами, сейчас постепенно, как амёбой, поглощаются городскими ложноножками, тянущимися и тянущимися во все стороны. Они тянутся и деградируют – поблизости от этого уютного местечка уже буквально строили просто белые высокие коробки. Кажется, что уже просто строили, по инерции, без цели и балконов (почему-то это особенно сильно смущало моих родителей).

Всё это ширящееся вдалеке однообразие здорово контрастировало со здешними особняками и коттеджами само по себе, но дом родителей альбиноса выделялся особенно сильно, ведь он буквально представлял собой... классический японский особняк.

Это ввело меня в ступор. Символично, что здание находилось как раз в тупике: дорогу в близлежащий заказник блокировал очень здешний, очень характерный бетонный блок.

Чуть отойдя от... удивления, я направился к очень восточному забору с характерной крышей и очень здешней металлической дверью и позвонил в домофон.

– Алло. Здравствуйте, – сказал из него крайне понятный, не японский женский голос.

– Здравствуйте. Я пришёл по поводу статьи.

Писк дверей. И я вошёл.

Несильно разбираюсь в японской архитектуре. И в целом в японской культуре. Так что их двор опишу лишь в общих чертах: трава, маленький ручей, дощатый мост, кривой чёрный ствол какого-то дерева (я почему-то предположил, что груши) и восточная беседка под ним. Под забором, со стороны входа – не очень восточные грядки, на которых уже в апреле-мае, скорее всего, должны зацвести какие-то цветы. Я почему-то понадеялся, что нарциссы: люблю их. Помню даже, что подумав об этом, поправил свою жёлтую пустокрылую бабочку: я пришёл в песочном костюме. После этой встречи мне должно было явиться на собрание общества, чтобы озвучить окончательное решение относительно задания. Определиться с этим самым решением я планировал как раз после беседы.

Непосредственно у входа в особняк меня уже поджидала женщина. В прошлый раз мне выдалось описать её лишь в общих, весьма растрёпанных чертах, то есть, как раз под стать ситуации. Сейчас же для полной передачи впечатления уже от посещения особняка остановлюсь на ней подробнее.

Она выглядела странно. И не сказать, что как-то понятно странно. На первый взгляд ничего необычного: белый свитшот с толстым воротником, джинсы, но лицо… лицо было очень европейским, даже – славянским: квадратным, с чёткими скулами, прямым вытянутым носом. Но волосы – чёрные, а причёска – японская: поперечный пробор, ровная чёлка с двумя, обрамляющими лицо локонами, проткнутый спицей кулёк на затылке. Я сразу отчего-то подумал: «Крашеная».

Внутренним, культурным чутьём я как-то ощутил, что она на самом деле русая. Не буду утверждать, что это действительно так. Это, на самом деле, и не важно. Важно ощущение, ощущение неестественности, поломанности, притворства. Нечто схожее я чувствовал всегда, когда видел, как из стены какого-то старого замка торчит внешний блок кондиционера – такая белая коробочка с вентилятором. Ощущение старинности всегда как-то рушилось, становилось душно – душевно душно, тошно.

Думается, эта поломанность есть у всякого человека, стремящегося отчего-то выйти за пределы своего исконного культурного и исторического контекста. Его желаемое самоопределение неизбежно будет сталкиваться с навязываемым и даже не обязательно навязываемым обществом, а например, природой и климатом. Из-за этого и сам человек, и его место жительства, и его быт будут в сознании особо чувствительных людей (таких как я) «ломаться», чувствоваться каким-то извращением.

Собственно, весь особняк, всю их семью я таким извращением и ощущал, хотя и, как и говорил, в японской культуре не разбирался. Ощущение не исчезло, когда я вошёл и в сам особняк: сначала в переднюю, где снял обувь и пальто, потом в широкий зал, который выполнял функции и гостиной, и кухни, и столовой.

Всё было по-японски: раздвижные двери с какими-то мутными бумажными квадратами, низкие столы, картина. На ней: по-японски, странно, с мелкими зубами и руками, в кривой одежде – люди на ярко-красном фоне. Меня иглой пронзили неприятные воспоминания, на секунду стало даже дурно, и я отвёл взгляд. И увидел: на одном из низких столов, стоящем рядом с ведущим на задний двор коридором – европейское, тёмное, деревянное распятие.

Впрочем, тогда больше мыслей вызвало даже не само распятие. Это был поминальный стол: на нём, в чёрной рамке стояла фотография альбиноса. Расширенная фотография для паспорта, очевидно, иные фото с ним навряд ли делали. Рядом с рамкой лежала толстая, как-то странно сшитая книга – с открытым корешком, в чёрной обложке. Отчего-то я подумал, что там – приказы.

Всё это я успел осмотреть за время, пока хозяйка готовила чай. Принесла она его в маленьком чайнике, поставила на коротколапый стол (настолько, что приходилось сидеть на коленях) налила себе и сказала:

– Мой муж скоро будет. Пока можете попить чай. Вам налить?

Я не отказался.

Было видно: ей не хотелось со мной разговаривать. Даже более – не хотелось рядом со мной сидеть. Не из отвращения, конечно – стыда. Она отводила глаза. Поджимала губы. Но продолжала из приличия сидеть. Несмотря на очевидно несильно молодой возраст и некую эстетическую, внутренне ощущаемую мной поломанность, она была красивой.

– Значит, вы знали моего сына? – робко вдруг спросила женщина. 

– Знал, конечно.

– И вы с ним общались?

– Да, разумеется. Но не сказать, что он был сильно разговорчивым, – и улыбнулся.

Мне не хотелось играть с этой бедной женщиной в какие-то глупые «кошки-мышки», поэтому я сразу, тут же и напомнил ей:

– Вы могли меня видеть. В феврале. Тогда ещё такая странная ситуация произошла, я даже удивился, что вы не пожаловались. Там, конечно, не было ничего преступного. Недоразумение.

– Мы так и поняли… значит, это вы… –тихим голоском сказала она и продолжила. – Вы…

– Знаю ли я о нём настоящем? – перебил я и кивнул на поминальный столик. – В некоторой степени. И то преимущественно лишь догадываюсь. Собственно, честно сказать, именно из-за этого я и пришёл, – говоря это, я старался выглядеть как можно более безобиднее. – Не подумайте, не обвинять. Просто узнать.

– Мы так и поняли, – прозвучал вдруг хриплый мужской голос из коридора. Оттуда тут же вышел мужичок в сером кимоно. Вот у него явно была азиатская внешность: седина, очки, маленький рост, узкие глаза. Он выглядел значительно старше своей, очевидно, супруги.

– Собственно, из-за того, что поняли и решились вас позвать, – добавил он, представился, поклонился и сразу же пригласил меня на задний двор.