Была уже середина апреля. Мои нервы на фоне тепла, наконец растаявшего снега, «победы» и близких каникул размягчились. Всё заканчивалось, что не могло не радовать. Злорадствовал я всё меньше, преимущественно думал о чём-то другом. Тех наших судьбоносных бесед будто и не было: нас никто не раскрыл, он естественно не подавал виду, я потихоньку забывал – ведь не были они тогда никакими судьбоносными. Думается, что только в тот удивительно солнечный день, стали.

Тогда на уроке ОБЖ была замена. Повод для неё был необычный: в школе проводилось странное мероприятие – все уроки вели ученики старших классов. Конкретно ОБЖ проводил какой-то очкастый паренёк. Он держал себя как обычный «молодой учитель, которому не всё равно»: постоянно стремился как-то «поднять актив», задавал вопросы, особенно много «молчаливым», суетился и прочее такое. В общем, заметно старался, чем лично у меня вызывал скорее лёгкое раздражение, чем действительный интерес. А темой была авария на Чернобыльской АЭС. Не буду подробно описывать весь урок, их общий план вы, скорее всего, и так знаете, а если нет – не многое теряете.

Перейду сразу к его концу. «Учитель» задавал типичные финальные вопросы: «Что вынесли?», «Что узнали?» и прочее. И вдруг:

– Вот вы, молодой человек, такой молчаливый, на задней парте, а что вы вынесли из сегодняшнего урока?

Все удивились, особенно – я. Он задал этот вопрос альбиносу. Тот, разумеется, не ответил и естественно не обратил на «учителя» никакого внимания: откликался он только на своё имя. «Учитель» занервничал и даже несколько разозлился.

– Эй, я вас спрашиваю.

Никакой реакции.

– Как его зовут? – спросил он у девочки на передней парте.

Получив ответ, он позвал его по имени и повторил вопрос. На этот раз альбинос обернулся, но сам вопрос проигнорировал: он был слишком абстрактным.

Мне становилось смешно: беседа могла получиться действительно интересной. «Учитель» закипал.

– Ответь же, что вы вынесли из сегодняшнего урока? Как вы вообще... относитесь к этой катастрофе? Чем для вас является смерть ликвидаторов?

– Смертью.

Не знаю, все ли обернулись, все ли застыли как я, услышав его ответ, все ли сделали тупое лицо. Думается, что нет. Но точно помню: в классе висела тишина, из окон било солнце. «Учитель» растерялся, промямлил:

– Эм… Хорошо. Спасибо.

И прозвенел звонок.

«Победа» моя в тот момент разбилась – пулей осознания, выпущенной из крайне крошечного, будто случайно существующего пистолета. Шальная пуля. И действительно, такие совпадения – шальные. Это странное мероприятие, которое не могло, просто из-за своей концепции, не нарушить правило не водить к нам сторонних преподавателей. Это отсутствие у «учителя» заветного листочка со списком команд, его не осведомлённость об особом ученике, явно допущенная кем-то из страха потерять репутацию или же из обычной забывчивости. Эта его старательность, эта его нервность, выбившая «подвиг», вставившая отчего-то «смерть» в целом коряво, но оттого и особенно точно сформулированный вопрос. Всё «это» – шальное, случайное, но всё же – разбившее мою «победу».

Я вдруг понял, что эта его честность –страшная. Кто хочет, чтобы смерть была действительно просто смертью? Кто хочет, чтобы жизнь была действительно просто жизнью? Точно не такая «поэтическая» натура, как я. Люди моего склада ума не любят, когда такие вещи – «просто». Когда вообще вещи – просто вещи. Вы же помните: неуверенность – «философская проблема», малодушие – «поэтическое мученичество». Да даже его просто инвалидность я превратил в «абсолютную честность». А потом действительно с ней столкнулся. И испугался.

Не помню, задавал ли я ему тот же вопрос, который задал «учитель», не помню, отвечал ли он мне. Даже если и да, то тогда, в тот момент, это почему-то не было так «просто». А тут – стало. И понятно: белый морок, пелена, дым внутренней войны после «победы» рассеялся, стало яснее и спокойнее, но трупы, трупы попранных устоев, устоев, на которых держится бытийная согласованность и спокойствие, стали видны – лежащие, разлагающиеся. Я вдруг ясно осознал, что узнанное мной попирало не только прочих, но и меня самого. Я сам под весом этого – рушился, рушился как дворец, разобщённые обломки которого, как известно, просто камни.

Мысли забегали, словно мыши в загоревшейся клетке. Я судорожно начал творить в сознании какую-то чувственную, живую суету: вспомнил девушку, которая мне тогда нравилась, снова начал о ней фантазировать, вспомнил всё, что вызывало во мне раньше радость и восторг, стал почти панически искать какого-то общения. Мне резко захотелось забыться в активности, но познанное уже будто было не забыть: везде зияли пустоты, зияла апатия и такие простые слова:

«Чем является смерть?»
– «Смертью...»

Я уже не верил всем своим чувствам и ощущениям как раньше.

Впрочем, тогда это ещё не было так необратимо. Разжигалась весна, моё отчаянное стремление забыть медленно, но верно закрывало дыры. В конце концов, всё заканчивалось, что не могло не радовать…

Было близко к середине мая, пятница. Последний день, когда на уроках присутствовали почти все. Я это точно знал: одни на следующей неделе уже куда-то уезжали, другие просто собирались «начать отдыхать пораньше», но тоже со следующей недели – для приличия. Осуждать последних даже мне было несколько тяжело. Уже в тот день на уроках практически ничего не происходило: на первом сидели, на втором – тоже. Только третий обещал контрольную – последнюю в году. Думаю, к четвёртому занятию большая часть «почти всех» бы и разошлась.

Дозволенное безделье (ну, и стремление к активности) и меня тогда развязало –я осмелился, как раз на втором уроке, отпроситься в туалет. В общем, сделать то, на что у меня редко хватало смелости в обычные дни. Помню даже, что отпросился не совсем по естественной причине: больше мне захотелось прогуляться, хоть немного развеять скуку. А гулять было куда: урок проходил на первом этаже, мужской туалет был на втором. Расстояние маленькое, но всё же – расстояние.

Помню, что покончив с формальной целью своей прогулки, проверил время: десять минут до конца. Подумал, что как вернусь, будет пять. С чёрной лестницы (её никто никогда не закрывал) спускался вприпрыжку, медленно: тянул время. И уже на последних ступенях услышал очередь. Ещё, ещё. Запаниковал я не сразу, ведь почему-то не расслышал криков. Помню, что под лестницей решил спрятаться лишь на всякий случай, решил холодно и сделал –быстро. Но очереди заприближались. Расслышались и крики, с ними – какой-то бег, очереди. Кричали, очереди. Приближались крики и очереди. Ногам стало резко холодно, сосуды стали вырываться из головы, я сжался – отключилось понимание, осталось лишь острое чувствование. Помню: холодный свет освещал коричневую дверь запасного выхода, но я даже перестал дышать​– быстро бегущие мысли о бегстве задохнулись. Затихло.

Оттого и яснее застучало сердце, чётче стали удары сосудов, оттого яснее слышалось – дзань, дзань, дзань, дзань. Точно помню этот звук. Приближалось теперь только – дзань, дзань, дзань, его тенью были – глухие звуки бега наверху. А потом дзань стало перемешиваться – бегом по лестнице в дзаньдзаньдзаньдзаньдзань. А после растворилось в новых очередях и криках.

Мысль остаться на месте, здравая мысль, вытиснилась тут же возникшими паническими сомнениями, которые, впрочем, толком не оформлялись в слова.

Единственное, что смогло – тупая формула, ставшая, впрочем, тогда весомым доводом: «Кто не двигается – тот умирает».

И я выбежал, побежал к главному выходу, тоже тупо почти не словами, тут же предположив: «Если он зашёл, значит открыто». На трупах в коридоре свой взгляд я не останавливал, но я помню – тела и... лужи. Но, пробегая мимо кабинета моего класса, всё-таки – остановился.

Помню, заметил – слишком знакомое лицо. Потому остановился. Не буду говорить, что неведомая сила заставила меня заглянуть в тот кабинет. Прямо скажу – стало любопытно. Так чисто любопытно, так безмысленно, так инстинктивно любопытно. Просто, наперекор, любопытно.

«Слишком знакомые лица», – вот что повторял, когда увидел всех. Много слишком знакомых лиц, хотя именно лица можно было различить у немногих. Но у тех, кто его сохранил – тот под партой, с веснушками, там, подальше, с длинной чёлкой – слишком знакомые лица, слишком знакомое...

«Какой беспорядок», – вторая мысль, праздная даже. Я смотрел на стол учителя, я смотрел на всё, стоял в дверях, совсем не шевелился, славно... подглядывал и думал: «Какой беспорядок». Тетради, ручки, пеналы, листочки, тела и... лужи. Красные лужи. Особенно мутили кучи тел в углах: в левом поменьше, в правом – побольше, побезобразнее. Она была разворочена, как взорванный курган. Но думал: «Какой беспорядок...»

И вдруг – увидел его лицо, белое, будто и незапятнанное, его тело, опёршееся на стену. Как обычное. Как всегдашнее. Но неживое. А рядом, на полу –​лицо нравившейся девочки. Резко промелькнула она в памяти: отличница, занимается фехтованием, добрый и чистый характер, белоснежная и приятная улыбка. Но сейчас – так похожи. Струйка текла по лбу её, но глаза – так похожи. Слишком знакомые. Его…

Больше я не думал.