Оттуда открывался примерно такой же несуразный, под стать интерьеру особняка вид: справа – пруд с золотистыми рыбками, слева – сад камней, прямо – каменный забор с очень здешней металлической дверью, за ним – чёрные мартовские ветки и где-то вдалеке – стройка очередного квартала белых высоких коробок без балконов.

Мы молчали. Примерно, минут пять. Я не торопил. Может, потому что чего-то боялся, может, потому что этот мужичок внушил мне своим видом уважение. А может, всё вместе.

Хозяйка ушла на кухню, предварительно принеся нам на маленьком подносе чайник и две кружки. Раздвижную дверь, впрочем, оставила чуть приоткрытой. Хозяин сидел прямо напротив стройки, свесив ноги с широкой веранды, я сидел опёршись спиной на стойку перил – тоже смотрел на стройку.

– Для начала, скажите, что именно вы знаете, – вдруг начал он. Такое начало мне показалось даже несколько комичным.

Я улыбнулся.

– Не уверены в том, что приняли меня за того?

– Просто проверяю.

Улыбка как-то сама собой сошла.

– То, что он явно не должен был учиться в нашей школе.

Он кивнул и добавил:

– И ещё скажите: что же вас в нём так заинтересовало?

– В смысле?

– Мы знаем, что вы с ним разговаривали больше одного раза. На уроках физкультуры. У него в слуховых аппаратах была… прослушка. 

Не скажу, что я ожидал этого. Мне резко стало дискомфортно, неприятно, но от ответа увиливать я не стал. Уж перед этим человеком мне нечего было скрывать.

– Я увидел в нём нечто иное, отличное от прочих, – говоря это, я отвернулся, засмущался. – Даже, можно сказать, особенное. Нечто честное. Очень честное. В общем, сложно сказать. Сам не до конца понимаю.

Он ещё раз кивнул.

– Хорошо, что вы не заставляли его делать… плохое. Иначе бы мы вас не пригласили.

Мне стало как-то холодно, хотя и было относительно... тепло.

Вдруг мужичок вынул из-за пазухи своего кимоно пачку сигарет, вытянул одну, из кармана чёрных джинсов, достал зажигалку. Закурил, и предложил мне. Я отказался.

Только после пары затяжек он, наконец, продолжил.

– Мы долго его ждали. Долго пытались его... зачать. И когда наконец получилось, были очень рады. Все девять месяцев были рады, предвкушали. И вот: день родов. Он не заплакал, когда появился. Я сам слышал: ни единого звука. Мне стало страшно, жене – ещё страшнее, даже несмотря на усталость. Но со здоровьем всё было хорошо. Никакая реанимация ему не требовалась. Он просто – не заплакал. И потом, когда все груднички кричали, прося еды – не кричал.

Не буду грузить вас тяжёлыми терминами. Скажу лишь, что он просто не умел хотеть. Физически не умел. Не мог понять, что что-то хочет, если точнее – был слеп к внутренним сигналам тела, его сложным желаниям. Если вы не знаете – для развития это одно из ключевых условий. Чего-то хотеть. Жить, есть, пить. Из-за этого он был обречён на вечное заточение, на вечную зависимость от нас и врачей. Я не мог с этим просто так смириться. Однажды я стоял над его кроваткой, ночью. Смотрел на него. И решил во чтобы бы то ни стало сделать его хоть кем-то. 

Он выдохнул, бросил выкуренную сигарету. Закурил новую. Продолжил.

– Единственным, что он мог понять, была боль. Это был единственный внятно воспринимаемый им стимул. И я решил этим воспользоваться.

Я сам по образованию педагог. Конечно, самой педагогической деятельностью я уже тогда давно не занимался. Да и не планировал никогда – это был лишь праздный интерес, ещё одно образование. Их я в своё время много получил: богатый отец позволял метаться.

Тут важно лишь то, что у меня после обучения осталось много знакомых специалистов. С их помощью я разработал методы его обучения. И этим самым обучением занялся. Сам. Это было всецело моё дело как отца. Я так считал...

А его приходилось учить буквально всему. То, чему обычный ребёнок мог научиться просто живя, ему приходилось вколачивать упорными тренировками.

Опишу вам вкратце, как вообще это обучение работало.

Сначала демонстрировался метод: то, как надо с чем-то взаимодействовать. Потом давался приказ. Первый раз он всегда ничего не делал. Возникал стимул – боль. Обычно это был слабый удар электричеством. Потом снова демонстрировался метод. Шёл приказ. И так до успеха. В таких бесконечно повторяющихся циклах проходили все наши с ним совместные дни, все первые семь лет его жизни.

Конечно, это слишком обобщённая схема. По мере взросления она несколько видоизменялась, в зависимости от того, чему его надо было обучить. Были особенности и в озвучивании приказов. Каждый раз они давались разным голосом, с разной интонацией. Мне было важно приучить его слушать всех – уже тогда я готовил его к школе, к какой-то жизни...

Так, по мере изучения всё большего количества приказов, он изучал всё больше слов, всё больше предметов.

Конечно, из моего поля зрения никогда не уходил главный, неизбежный изъян всего этого обучения – приказы, то есть, всё равно – несамостоятельность.

Я просто превращал его в робота. Творил видимость.

Это хорошо чувствовала моя жена. Не понимала, но чувствовала. Мы тогда чуть не развелись на фоне всего этого обучения. Она даже уехала. То ли на два, то ли на три года.

Но это меня не остановило. 

Бросил выкуренную сигарету. Закурил новую. Продолжил.

– Я часто водил его в заказник. Вот этот парк, – он кивнул на чёрные ветки за забором. – Там мы приводили с ним практические занятия, закрепляли материал.

И когда ему исполнилось семь лет, летом, кажется, в августе, я тоже его туда повёл. Для последнего экзамена.

Я люблю японскую поэзию. Хокку, если слышали. Как вы заметили, я вообще люблю японское: по этому особняку, моему двору. Так вот. Знаете, за что я люблю хокку? За лаконичность. Поразительное умение выразить многое, целый пейзаж, в трёх строках. Это воплощённая гармония, это воплощённое спокойствие. Я хотел, чтобы он хоть когда-то смог его разглядеть, это единение. Хотел, чтобы он когда-то сам написал хокку...

И тогда я надеялся. Я присел на корточки, у пруда, и попросил его описать пейзаж. «Вода. Дерево. Дерево. Куст. Куст. Куст. Камни». Вот что он сказал. Он и вам так описывал пейзажи, мы слышали.

Не буду врать: я заплакал.

Я резко почувствовал, что всё, что я делал – не имело смысла. Это было очевидно с самого начала. Он никогда не смог бы написать хокку. Он никогда не смог бы придумать своих слов. Моя надежда с самого начала была безосновательна.

Но мы вернулись домой. И в сентябре, пользуясь связями и деньгами, я отправил его в обычную школу.

Почему, спросите? Собственно, вероятно на этот вопрос вы и хотели больше всего узнать ответ. От того же отчаяния. Я уже зашёл слишком далеко. С момента как я решил не сдаваться, мне оставалось только продолжать, только врать, только делать вид. Даже несмотря на сложности.

Ни в какой из школ мы не держали его дольше года – для конспирации. Всегда старались переводить туда, где не было знакомых с ним детей... если, конечно, удавалось договориться с администрацией, чтобы она не определяла его в специальный класс. А договариваться с ними было сложно: как вы могли заметить, «деланию вида» сопутствовало множество подготовительных мероприятий, на которые не все соглашались. Ваша школа была последней в том году готовой на такое...

Из-за этих же мероприятий он часто приходил на занятия с задержкой. Но деньги и связи решали всё. Пока кто-то просто всё не прекратил...

Он выдохнул, бросил выкуренную сигарету. Закурил новую.

– Мне было страшно. С ним жить. От вас этого скрывать не буду. Весь мой мир валился в него как в дыру, чтобы я не делал. Его пустая мысль творила страшное – делала всё таким же пустым. Всё это я делал, по сути, чтобы просто эту дыру чем-то прикрыть. И не замечал как в панике своей, чисто философской, впрочем, мировоззренческой, всех мучил. Жену и друзей. Себя. Но он не мучился никогда. Это я точно знаю. И мне вам больше нечего сказать.

– И как же вы теперь живёте? – не выдерживая паузы, спросил я. 

– Продолжаю врать. Вы же видели мой особняк. Нет в нём ничего «японского». Я ем больше курицу, чем рыбу. В подвале у меня соления. И это смешно, – и он странно усмехнулся. – За эти пять лет с момента его смерти я как-то смирился. Сделал то, что мне вероятно следовало сделать тогда. У нас появился новый ребёнок. Живой такой. Я стал выращивать нарциссы.

– И зачем? Зачем всё это?

Я затаил дыхание... а он снова усмехнулся.

– Всё просто, молодой человек. Раньше смотря на стройки, я сетовал, я сокрушался, ведь не видел в них гармонии. Сейчас мне ясно, что гармонии нет вообще. Всё просто. Всё совершается просто. Всё стыкуется – просто. Всё живёт – просто. И ответ на ваш вопрос для меня точно такой же – просто.

Не помню сколько мы тогда ещё молча просидели. Но, когда уходил, видел: хозяйка качает на руках ребёнка. Смеющегося и живого.