Глава 5. Последний день

Шестой день начался с тишины.

Не той тишины, что бывает по утрам, когда город ещё спит. Другой.

. Как будто весь Неирил задержал дыхание и боялся выдохнуть. Птицы

так и не вернулись. Небо оставалось фиолетовым — не таким ярким, как

вчера, но всё ещё чужим, всё ещё неправильным.

Я проснулся рано. Не от шума. Не от холода. Просто открыл глаза — и

понял, что больше не засну.

Завтра. Старый плац. Смерть.

Я оделся. Вышел на улицу. Город был пуст. Улицы, которые обычно гудели,

сейчас молчали. Только редкие прохожие — все с опущенными глазами, все

спешат, все стараются не смотреть друг на друга.

Я пошёл к Рону.

Он уже не спал. Сидел на крыльце своего дома. Точил нож. Длинный.

Изогнутый. Тот самый, который всегда носил с собой.

— Ты рано, — сказал он, не поднимая головы.

— Ты тоже.

— Я вообще не спал.

Я сел рядом. Посмотрел на его нож. Лезвие блестело в тусклом свете.

Опасное. Красивое. Смертельное.

— Это всё, что у тебя есть? — спросил я.

— Нет. Есть ещё кинжал. И цепь.

— Цепь?

Он усмехнулся. Криво.

— Ты думаешь, на отборе будут честные бои? Правила? Кодекс? Нет. Будет

мясорубка. Кто чем может — тем и убивает. Цепь — хорошая вещь. Душит.

Хлещет. Путает.

Он замолчал. Посмотрел на нож. Потом на меня.

— А ты?

— Что я?

— Чем ты будешь драться?

Я не ответил. Не потому, что не хотел. Потому, что не знал.

У меня не было оружия. Ни ножа. Ни кинжала. Ни цепи. Только руки.

Слабые. Не умеющие убивать.

Рон посмотрел на меня. Потом вздохнул. Встал. Ушёл в дом. Вернулся через

минуту.

В его руке был короткий меч. Простой. Без украшений. Но острый.

— Держи.

Я уставился на него.

— Это…

— Это меч. Ты видел такие раньше. Бери.

— Рон, я не могу…

— Можешь. Бери.

Я взял. Рукоять была тёплой. От его руки. Тяжёлой. Меч весил больше, чем

я думал.

— Ты умеешь с ним обращаться? — спросил Рон.

— Нет.

— Тогда слушай. Один раз. Я не буду повторять.

Он встал напротив. Взял свой нож. Показал стойку.

— Ноги на ширине плеч. Левая впереди. Правая сзади. Меч держи двумя

руками. Не одной. Одной ты его не удержишь. Бей не размахиваясь.

Коротко. В горло. В сердце. В живот. Всё. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Ноги на ширине плеч. Левая впереди. Меч двумя руками. Бить коротко. В

горло. В сердце. В живот.

— Хорошо. Теперь иди сюда.

Он подошёл. Встал рядом. Положил руку мне на плечо. Тяжёлую. Крепкую.

— Каэл.

— Что.

— Если ты умрёшь завтра — я тебя не прощу.

Я посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего я не видел никогда.

Что-то, похожее на страх. Не за себя. За меня.

— Я постараюсь, — сказал я.

— Не «постараюсь». Ты выживешь. Слышишь? Ты. Выживешь.

Я кивнул. Он отпустил меня. Отвернулся.

— Пошли. Надо купить тебе нормальную одежду. В этом тряпье ты и минуты

не продержишься.

Мы пошли на рынок.

Он был почти пуст. Торговцы, которые обычно кричали, зазывали, ругались,

сейчас молчали. Смотрели на нас. Отводили глаза. Отмечали искру.

Рон шёл впереди. Я за ним. Как всегда.

Мы купили кожаную куртку — плотную, с высоким воротом. Штаны. Сапоги.

Всё простое, но крепкое. Рон платил. Молча. Не торговался. Не спорил.

Просто бросил монеты на прилавок и забрал вещи.

— Почему ты платишь? — спросил я.

— Потому что у тебя нет денег.

— У меня есть. Часть пособия.

— Ты отдал её мне.

— Да. Но… Лианна дала мне...

— Молчи. Это моя плата. За то, что ты идёшь со мной.

Я замолчал. Он никогда так не говорил. Никогда не объяснял. Просто

делал. А сейчас — объяснил. И от этого стало ещё тяжелее.

У кузнеца мы задержались.

Рон выбирал оружие. Долго. Внимательно. Взвешивал. Проверял баланс.

Кузнец — старый, сгорбленный, с руками в ожогах — молча наблюдал.

— Вот, — сказал Рон, протягивая мне кинжал. — Держи. На случай, если меч

выбьешь.

Я взял. Кинжал был лёгкий. Удобный. Острый.

— И вот ещё.

Он достал из-за пояса что-то маленькое. Металлическое. Круглое.

— Что это?

— Кастет. Надеваешь на пальцы. Бьёшь. Если совсем близко — в лицо. В

горло. Понял?

— Понял.

Он кивнул. Забрал у кузнеца свой заказ — новый нож, ещё один, длиннее

прежнего — и пошёл к выходу.

Кузнец посмотрел на меня. Потом сказал:

— Ты его брат?

— Нет.

— Друг?

Я замялся. Друг? Можно ли назвать это дружбой?

— Не знаю, — сказал я честно.

Кузнец усмехнулся. Криво. Как Рон.

— Он тебе не друг, — сказал он. — Он тебе больше. И ты ему. Просто он не

знает, как это называется. И ты не знаешь. Вот и мучаетесь.

Я ничего не ответил. Вышел на улицу.

К вечеру мы пришли на окраину. Туда, где собирались чемпионы перед

отбором.

Большой пустырь. Костры. Люди. Много людей. Все — знакомые лица. Все —

те, с кем я стоял в очереди, с кем получал пособие, с кем смеялся,

ругался, жаловался на жизнь.

Теперь мы все умрём. Или некоторые из нас.

Рон прошёл вперёд. Люди расступились. Как всегда.

— Рон, — окликнул кто-то.

Мы обернулись.

К нам шли трое. Высокие. Широкоплечие. Уверенные. Я знал их в лицо.

Братья Тарн. Трое из семидесяти. Считались одними из фаворитов. Сильные.

Быстрые. Безжалостные.

— Слышали, вы тоже идёте, — сказал старший. — Решили посмотреть.

— Смотрите, — ответил Рон.

Старший усмехнулся. Посмотрел на меня. Оценивающе. Как на мясо.

— А это что? — спросил он. — Твой пёс?

Рон шагнул вперёд. Медленно. Спокойно.

— Это Каэл. Он идёт со мной.

— И что он умеет?

— Достаточно.

— Да ладно. Он же пустой. Ни силы. Ни умения. Ничего.

Рон смотрел на него. Молча. Потом сказал:

— Ты хочешь проверить?

Тишина. Напряжённая.

Старший Тарн посмотрел на Рона. Потом на меня. Потом снова на Рона.

Улыбнулся.

— Не сейчас. Завтра. На плацу.

Он ушёл. Братья за ним.

Я выдохнул. Рон повернулся ко мне.

— Не слушай их. Они идиоты.

— Они правы.

— Что?

— Они правы, Рон. Я пустой. Я ничего не умею. Я не выживу.

Он схватил меня за плечо. Сжал. Больно.

— Заткнись, — прошипел он. — Заткнись и слушай. Ты идёшь со мной. Ты

будешь рядом. Ты будешь драться. И ты выживешь. Потому что я так сказал.

Понял?

Я кивнул. Он отпустил меня. Отвернулся.

— Пошли. Надо поговорить с людьми. Узнать, что нас ждёт.

Мы нашли костёр в стороне от остальных. Там сидели трое. Знакомые. Не

друзья. Но и не враги. Просто чемпионы. Как мы.

Один из них — Кайрен. Очень высокий и почти болезненно худой, но не

слабый — сухой, поджарый, с длинными руками и жилистым телом. Кожа у

него была чуть смуглее, чем у большинства здесь. Длинные тёмные волосы

спадали ниже плеч и обычно закрывали часть лица. Он был старше нас.

Двадцать три. Ещё семь лет — и его бы исключили из списков. Но отбор объявили раньше.

— Садитесь, — сказал он. — Есть разговор.

Мы сели. Кайрен посмотрел на нас.

— Вы знаете, что будет завтра?

— Отбор, — сказал Рон.

— Да. Отбор. Семьдесят человек. Десять выживут. А потом — Колизей.

Он помолчал. Посмотрел в огонь.

— Вы думаете, что самое страшное — это завтра? Ошибаетесь. Завтра — это

цветочки. Мясорубка. Да. Кровь. Да. Но это только начало.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

Кайрен поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах было что-то, от

чего мне стало не по себе.

— Мой отец участвовал в том отборе, — сказал он. — Двадцать лет назад.

Ему было двадцать пять. Он выжил. Потому что Бог не пришёл. А потом…

потом он прожил ещё двадцать лет. Женился. Родил меня. Вырастил. Умер,

когда мне было девятнадцать. Ушёл на юг.

Он замолчал. Дал словам осесть.

— Но он рассказывал мне то, что видел. И взял с меня

обещание: никогда не записываться в чемпионы.

Он усмехнулся. Горько.

— Я не послушал. Ещё в шестнадцать, в тайне от него, я пришёл в ратушу и записался. Как все. Как ты. Как он.

Он посмотрел на нас. По очереди.

— Отец говорил: в Колизее будут не только такие, как мы. Такие, как мы,

— это низший уровень. Пушечное мясо. Те, кого выставляют бедные страны.

Марения. Крайна. Даже Вельдия. Все мы — никто. Мы просто мясо.

— А кто ещё? — спросил Рон.

— Потомки, — сказал Кайрен. — Те, в чьих жилах течёт кровь Наследников.

Не сами Наследники. Но их дети. Внуки. Правнуки. Те, кому перешла капля

силы. Отголосок. Эхо.

Он сжал кулак. На его пальцах что-то блеснуло. Не металл. Что-то другое.

Что-то внутри.

— У некоторых из них есть способности. Настоящие. Они могут то, что мы

не можем. Они быстрее. Сильнее. Они чувствуют опасность. Они видят в

темноте. Они не устают. Они не боятся.

Он разжал кулак. Посмотрел на свою ладонь.

— Отец видел их. На том отборе. Они стояли в стороне. Смотрели на нас.

Как на скот. Как на развлечение. Они знали, что мы умрём. И им было

плевать.

— Но отбор не состоялся, — сказал я.

— Да, — согласился Кайрен. — Бог не пришёл. Никто не умер. Нас

отпустили. Отец вернулся домой. Прожил жизнь. Но он говорил: это было не

спасение. Это была отсрочка. Бог вернётся. И когда вернётся — он придёт

за кровью.

Он посмотрел на нас.

— Отец умер на войне . Но до этого , он прожил

полную хоть и короткую жизнь. И на протяжении всей моей юности говорил , --Не ходи на отбор.

— А теперь я иду. Потому что в шестнадцать хотелось иметь свои деньги.

Потому что я родился в Марении.

Он встал.

— Я говорю это не для того, чтобы напугать. Я говорю это, чтобы вы

знали. Завтра — это не главное. Главное — потом. Если вы доживёте.

Он ушёл. Растворился в темноте.

Мы остались у костра. Молчали.

— Он врёт? — спросил я.

— Нет, — сказал Рон.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я слышал об этом раньше. От отца. Перед тем, как он ушёл.

Он смотрел в огонь. Его лицо было тёмным. Жёстким.

— Он говорил: «Если Боги придут — не иди в Колизей. Потому что там ты

встретишь не людей. Ты встретишь чудовищ».

Рон замолчал. Сжал кулак.

— Я не послушал. Я записался в чемпионы. Потому что был ребёнком. Потому

что думал, что Боги не придут. Потому что хотел денег , так же как и он . Так же как и все тут и те кто были до нас два грёбаный века подряд.

Он повернулся ко мне.

— А теперь я иду. По-настоящему. И ты идёшь. Потому что я не могу тебя

оставить.

— Рон…

— Молчи. Просто слушай. Завтра мы выживем. Оба.

Ночью я пошёл к Лианне.

Она сидела на крыше своего дома. Одна. Смотрела на фиолетовое небо.

Я поднялся. Сел рядом.

— Завтра, — сказала она.

— Да.

— Ты боишься?

— Да.

Она повернулась. Посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я не

видел раньше. Что-то холодное. Решительное.

— Каэл.

— Что.

— Я хочу, чтобы ты кое-что понял.

Я смотрел на неё. Молчал.

— Я поддерживаю тебя. Правда. Я хочу, чтобы ты выжил. Я хочу, чтобы ты

был счастлив. Но…

Она замолчала. Посмотрела в небо.

— Но если бы пришлось выбирать. Между тобой и Роном. Я бы выбрала Рона.

Тишина.

— Я знаю, — сказал я.

— Знаешь?

— Да.

Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то. Боль? Вина? Что-то ещё.

— Ты не злишься?

— Нет.

— Почему?

Я не ответил сразу. Посмотрел на город. На огни. На жизнь, которая

продолжалась.

— Потому что я бы тоже выбрал Рона, — сказал я.

Она замолчала. Потом взяла меня за руку. Крепко. Больно.

— Ты идиот, — прошептала она. — Самый настоящий идиот.

— Знаю.

— Я ненавижу тебя.

— Знаю.

Она отпустила мою руку. Отвернулась.

— Иди. Тебе нужно выспаться.

Я встал. Пошёл к краю крыши. Остановился.

— Лианна.

— Что.

— Почему Рон?

Она не ответила сразу. Смотрела в небо.

— Потому что он сильный, — сказала она наконец. — Потому что он не

боится. Потому что он идёт вперёд. Потому что рядом с ним… я чувствую

себя в безопасности.

Она помолчала. Потом добавила тише:

— И потому что он никогда не смотрел на меня так, как ты.

Я замер.

— Как?

Она повернулась. Посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я не

ожидал. Что-то мягкое. Что-то настоящее.

— Как на равную, — сказала она. — Как на человека. Не как на трофей. Не

как на красивую вещь. А как на…

Я не знал, что сказать. Она отвернулась. Снова посмотрела в небо.

— Рон не любит меня, — сказала она. — Я знаю. Он вообще не умеет любить.

Но это… проще. Потому что если он не любит — значит, я не могу быть

отвергнута. Понимаешь?

Я понимал. Слишком хорошо понимал.

— А ты… — начала она. Замолчала. Покачала головой. — Неважно. Иди.

— Лианна…

— Иди. Пожалуйста.

Я ушёл. Спустился с крыши. Пошёл домой.

И всю дорогу думал о том, что она сказала. И о том, что не сказала.