Глава 4. Тень между двумя огнями

Её звали Лианна Вересс.

Фамилия. Настоящая. Одна из немногих в Неириле. Она держала красильни на

восточном берегу — три больших цеха, где работали десятки людей. Не

богачка в понимании вельдийцев, но для Неирила — очень состоятельная.

Та, у кого есть стены, крыша и запас не только на зиму.

Я не знал её с детства. Никто не знал. Она появилась в Неириле пять лет

назад и ещё три года сильно болела . Не выходила из дома и прятала лицо . Каменная болезнь так это называлось .Говорили — приехала откуда-то с севера , где была вспышка эпидемии . Но ей повезло , иммунитет оказался сильнее и она пошла на поправку . Имея деньги с малых лет и голову на плечах , умея договариваться .Купила красильни.

Обосновалась. Тогда ей было пятнадцать. Мне — пятнадцать. Рону —

шестнадцать. Но будь бы мы на её месте, мы бы не выжили . Даже Рон . Нас в боязни, не станут слушать, лечить . Просто убьют и сожгут ,ещё на момент появления первых видимых симптомов.

Никто не видел её родителей. Никто не спрашивал. В Неириле не принято

лезть в чужое прошлое. Приехала — значит, приехала. Нет опасности заразиться значит нет.Есть деньги —

значит, есть. Работает и приносит доход государству — значит, своя.

Я помню день, когда увидел её впервые. На рынке. Она шла одна. Высокая.

Стройная. Тёмные волосы до пояса, распущенные, блестели на солнце.

Тогда уже здоровая и полная сил, она летела вдоль лавок и торгаши услужливо улыбались ей зная , что она может позволить себе любой товар.

На ней была приталенная куртка

тёмно-синего сукна, перехваченная ремнём на талии. Длинная юбка. Сапоги.

Она не была похожа на местных. Слишком чистая. Слишком чужая. Слишком…

красивая.

На шее — тонкая цепочка с маленьким серебряным кулоном. Я видел его

потом много раз. Она никогда его не снимала. Никогда не говорила, что

это. Но иногда, когда она думала, что никто не смотрит, она касалась

его. Пальцами. Медленно. Как будто это было единственное, что осталось

от прошлого.

Она смотрела на всех так, будто уже знала, что здесь чужая. И ей было

всё равно.

А потом она увидела Рона. И что-то изменилось. В ней самой. В воздухе

вокруг неё. В том, как она стояла. Как смотрела. Как дышала.

С тех пор — всё завертелось.

Лианна была красивой. Очень.

Это было первое, что замечал любой, кто её видел. Длинные тёмные волосы,

всегда распущенные. Голубые глаза — светлые, как небо в ясный день.

Тонкая талия, плавные движения. Она знала, как выглядит. И пользовалась

этим.

Я тоже смотрел. Как и все. Не мог не смотреть. Когда она входила в

комнату, воздух становился другим. Плотнее. Теплее. Как будто кто-то

добавил в него специй.

Не смотря на свой статус , она любила общаться с нами . Охотно давала в займы , а потом пользовалась в угоду своих развлечений.

Сначала она проявляла к нам интерес . Ей было скучно в период болезни . А потом сама того не заметив привязалась к нам.

Но стоило ей открыть рот — и очарование рассыпалось.

Лианна была злой. По-настоящему. Не вспыльчивой, как Рон. Не грубой. А

той особенной, холодной злостью, которая не кричит, а улыбается. Она

умела сказать человеку самое больное — и сделать это так, чтобы он сам

не понял, почему ему стало плохо. Она умела раздавить взглядом. Умела

унизить одним словом.

Достаточно удобно , зная что тебе за это ничего не будет.

Я видел, как она доводила людей до слёз. Видел, как она смеялась над

чужой бедой. Видел, как она пользовалась теми, кто ей верил, и

выбрасывала их, когда они становились не нужны.

Но со мной она была другой.

— Каэл.

Я обернулся. Лианна стояла в дверях моей халупы, скрестив руки на груди.

Как всегда — без стука. Как всегда — уверенная, что ей здесь рады.

— Ты не заперся, — сказала она. — Опять.

— Зачем запираться, кто то захочет меня обакрасть ? Тем более , вдруг ты нагрянешь .

Она усмехнулась. Не зло. Почти тепло.

Прошла внутрь, села на мою кровать — единственное место, где можно

было сидеть, кроме пола и скрипучего стула— огляделась.

— Убого. Как всегда.

— Знаю.

— Мог бы переехать. Я предлагала тебе комнату. Не раз.

— Я не возьму подачек.

— Это не подачка. Это работа. Ты бы красил ткани. Получал бы больше, чем

это дурацкое пособие и однодневные подработки .

— Я не умею красить ткани.

— Научился бы.

Я промолчал. Она тоже. Мы сидели в тишине, и это было… нормально.

Странно, но нормально.

С Лианной было легко молчать. Когда она не была злой — а с мной она

редко была злой, — с ней можно было просто сидеть. Без слов. Без

объяснений. Без необходимости что-то доказывать.

Она достала из кармана маленький кошелёк. Кожаный. Потёртый. Бросила

мне.

— Держи.

Я поймал. Посмотрел внутрь. Монеты. Много.

— Лианна, я не…

— Молчи. — Она подняла руку. — Ты нормально не ел два дня. Я знаю. Ты думаешь, я

не вижу? Ты ходишь серый. Ты шатаешься. Ты скоро упадёшь.

— Я справляюсь.

— Нет. Не справляешься. — Она вздохнула. — Каэл. Я не предлагаю тебе

милостыню. Я предлагаю тебе помощь. Есть разница.

— Для меня — нет.

— Она усмехнулась. — Поэтому я не спрашиваю. Я просто даю. А ты просто берёшь. Понял?

Я молчал. Она смотрела на меня. В упор.

— Возьми, — сказала она тихо. — Пожалуйста.

Я взял. Не потому, что хотел. Потому что она была права. Я толком не ел два

дня. Я шатался. Я был серым.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари. — Она отвела глаза. — Просто… не умирай. Ладно?

Я кивнул. Она тоже.

— Думаешь в этот раз всё всерьёз? — спросила она наконец.

— Не знаю.

— Рон пойдёт.

Это был не вопрос.

— Пойдёт, — согласился я.

— А ты?

Я не ответил. Она посмотрела на меня.

— Ты пойдёшь, — сказала она тихо. — Потому что он пойдёт. Потому что ты

всегда идёшь за ним.

— Да.

— Дурак.

Она отвернулась. Я видел, как её пальцы вцепились в край одеяла. Как

будто хотели порвать.

— Я ненавижу это, — сказала она. — Ненавижу, что он идёт. Ненавижу, что

ты идёшь. Ненавижу, что я ничего не могу сделать.

— Ты можешь уйти.

— Куда?

— Куда угодно. У тебя есть деньги. Есть красильни. Ты можешь сесть на

корабль и уплыть. За Стеклянное море. Туда, где нет ни Богов, ни

Колизея, ни отбора.

Она подняла голову. Посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я

не ожидал. Что-то мягкое. Что-то… настоящее.

— А ты? — спросила она. — Ты бы уплыл?

— Нет.

— Почему?

Я промолчал .

Она закрыла глаза. Медленно. Как будто ей было больно.

— Поэтому и остаюсь . — прошептала она.

— Лианна.

— Что.

— Можно спросить?

Она повернулась. Посмотрела на меня. В её глазах было что-то —

настороженное.

— О чём?

— Откуда у тебя деньги? — спросил я. — Красильни. Цеха. Дом. Тебе

двадцать. Никто не видел твоих родителей. Никто не знает, откуда ты.

Она молчала. Смотрела в стену.

— Наследство, — сказала она наконец. — От родителей.

— От родителей?

— Да. Они умерли. Пять лет назад. Оставили мне всё. Деньги.

— Как они умерли?

Она помолчала. Потом сказала тихо:

— Болезнь. Оба. В один год. Я осталась одна. Продала всё, что было на

севере. Переехала сюда. Купила красильни. Начала заново.

Я смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. В них было что-то. Что-то,

чему я не знал названия.

— Мне жаль, — сказал я.

— Не надо. — Она отвернулась. — Это было давно. Я привыкла.

Она встала. Подошла к окну. Посмотрела на фиолетовое небо.

— Я не люблю говорить об этом, — сказала она. — Поэтому не спрашивай

больше. Ладно?

— Ладно.

Она сжал в руках кулон . Повернулась оглядев меня жалостным взглядом и разжав кулак смиренно сняла его с шеи .

Протянула мне и сказала.

--Держи . Не вздумай продать .

Я был слегка ошеломлён её жестом .

Хотел отказаться, но глядя на неё не смог .

Не хотелось с ней спорить . Не в этот день .

-- Вернёшь как все закончится.

-- Конечно, -- с долей иронии ответил я.

Она резво подошла ко мне схватив за преплечье.

-- Обязательно вернёшь , понял?! Ты знаешь ,как

я не терплю должников .

Я не знал о ней ничего.

И, кажется, она хотела именно этого. Чтобы я не знал. Чтобы никто не

знал. Чтобы она могла просто жить своей жизнью и не объяснять каждому,

кто она такая.

Но иногда мне казалось, что за её спокойствием скрывается что-то

гораздо большее. Что-то, о чём она никогда не расскажет сама.

Лианна любила Рона.

Это было видно всем. Она не скрывала. Не могла скрыть. Когда Рон входил

в комнату, она менялась. Голос становился мягче. Взгляд — теплее. Она

смотрела на него так, будто он был светом в тёмной комнате.

Рон не отвечал взаимностью. Не потому, что не замечал. Замечал. Просто…

не отвечал. Он вообще редко отвечал на чьи-то чувства. Рон был не из

тех, кто любит. Он был из тех, кто берёт. Или не берёт.

С Лианной он не брал.

Почему — я не знал. Может, не хотел. Может, боялся. Может, просто не

думал об этом. Но факт оставался фактом: она любила, он — нет. И от

этого она злилась. На него. На себя. На всех.

Но не на меня.

Со мной она была другой. Не знаю почему. Может, потому что я не был

Роном. Может, потому что я не отвечал ей тем же. Может, потому что я

просто был рядом.

Мы часто проводили время вдвоём. Гуляли по рынку. Сидели на крыше её

дома. Говорили ни о чём. Смеялись. Молчали.

Она рассказывала мне о своих платьях. О тканях. О том, как сама училась

различать оттенки. Я слушал. Мне было неинтересно, но я слушал. Потому

что ей было важно. Потому что она редко с кем-то говорила по-настоящему.

Иногда она спрашивала про Рона.

— Он говорил обо мне?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Она замолкала. Потом улыбалась. Криво. Горько.

— Ну и ладно. Мне всё равно.

Ей не было всё равно. Я знал это. Она знала, что я знаю. Но мы играли в

эту игру. Потому что иначе было бы слишком больно.

Весть об отборе разнеслась по Неирилу за один день.

Как огонь по сухой траве. Как чума. Как слух, который никто не проверял,

но все повторяли.

К вечеру город знал всё. Семьдесят чемпионов. Семь дней. Старый плац.

Десять выживших. Остальные — в землю.

На следующий день я вышел на улицу и почувствовал: что-то изменилось.

Люди смотрели на меня иначе. Не как обычно — не сквозь, не мимо, не как

на пустое место. А прямо. В глаза. С чем-то, чего я раньше не видел.

Я шёл по улице Кузнецов и чувствовал эти взгляды. Старуха у пекарни,

которая раньше не замечала меня, теперь смотрела вслед и отмечала искру

— два пальца ко лбу, потом к сердцу. Медленно. Как будто прощалась.

Мальчишка-разносчик, который обычно толкал меня, если я мешал, теперь

отошёл в сторону. Кузнец, который никогда не здоровался, кивнул.

Я не понимал. Пока не услышал.

— …жаль их. Молодые совсем.

— …говорят, Рон пойдёт. И Каэл. Оба.

— …Рон-то выживет. А Каэл… кто его знает.

— …говорят, в этот раз всё серьёзно. Говорят, знаки есть.

— …какие знаки?

— …небо. Говорят, небо меняется.

Я остановился. Обернулся. Голоса смолкли. Люди отвели глаза.

Я пошёл дальше.

Сочувствие.

Вот что это было. Вот что я видел в их глазах.

Раньше я был никем. Мальчик без фамилии. Один из тысяч. Пустое место.

Теперь я был тем, кто умрёт. Тем, кого жалко. Тем, о ком будут говорить:

«А помнишь Каэла? Хороший был парень. Жалко».

Мне это не нравилось.

Не потому, что я не хотел сочувствия. А потому, что оно было фальшивым.

Эти люди не знали меня. Не говорили со мной. Не помогали мне, когда я

голодал. Не замечали меня, когда я сидел на ступеньках разрушенного

дома.

А теперь — жалеют. Теперь — отмечают искру. Теперь — качают головами.

Потому что смерть делает человека важным. Потому что близость конца

придаёт ценность. Потому что все мы — лицемеры, и я в том числе.

Рона это бесило.

Он шёл по улице, и люди расступались. Как всегда. Но теперь они смотрели

иначе. Не с опаской. Не с уважением. С жалостью.

Он чувствовал это. Я видел, как напрягались его плечи. Как сжимались

кулаки. Как на скулах играли желваки.

— Чего уставились? — рявкнул он на какого-то мужика, который слишком

долго смотрел. — Жить надоело?

Мужик отшатнулся. Рон пошёл дальше.

— Ненавижу, — процедил он сквозь зубы. — Ненавижу, когда меня жалеют.

— Они не со зла, — сказал я тихо.

— Мне плевать. Я не умираю. Я не собираюсь умирать. И мне не нужно их

ёбаное сочувствие.

Он остановился. Повернулся ко мне.

— А ты? Тебе нравится?

— Нет.

— Тогда не защищай их.

Он пошёл дальше. Я за ним.

Но были и другие.

Те, кто знал нас по-настоящему. Те, кто не жалел, а… сопереживал.

По-настоящему.

Тобир.

Толстый лавочник, который когда-то не досыпал мне муку. Которого Рон

поставил на место год назад. Я зашёл к нему за продуктами — возможно, в

последний раз.

Он посмотрел на меня. Потом молча отсыпал муки. Больше, чем я просил.

Вдвое больше.

— Это… — начал я.

— Молчи, — перебил он. — Просто бери.

Я взял. Он отсчитал сдачу. Потом добавил ещё горсть монет.

— Тобир, я не…

— Я сказал, молчи.

Он отвернулся. Делал вид, что перебирает товар. Но я видел, как дрожат

его руки.

— Ты хороший мальчик, Каэл, — сказал он тихо. — Всегда был. Просто…

тихий. Я знал, что ты не будешь спорить. Поэтому и недосыпал. Думал, ты

не заметишь. Или не скажешь.

— Я замечал.

— Знаю. Но не говорил. И не жаловался. И не приходил с Роном

разбираться. Хотя мог.

Он повернулся. В его глазах было что-то, чего я не ожидал. Влага.

Настоящая.

— Если выживешь… — он сглотнул. — Приходи. Мука будет. Бесплатно.

Всегда.

Я не знал, что сказать. Просто кивнул. Взял продукты. Вышел.

На улице я остановился. Посмотрел на мешок муки. На монеты в кармане. И

почувствовал, как что-то сжалось в горле.

Старая Нисса.

Соседка. Та, что жила через стену от моей халупы. Та, что ругалась на

меня за шум по утрам. Та, что никогда не здоровалась.

Я вернулся домой, и она стояла у моей двери. Ждала.

— Ты, — сказала она. — Каэл.

— Я.

Она смотрела на меня. Потом протянула что-то. Свёрток. Маленький.

Тёплый.

— Что это?

— Еда. На дорогу.

— Какую дорогу?

Она фыркнула.

— Ты думаешь, я не знаю? Весь город знает. Отбор. Старый плац. Смерть.

Я взял свёрток. Внутри был хлеб. Свежий. Ещё горячий. Она пекла его

ночью.

— Зачем? — спросил я.

— Затем, что ты — сосед, — сказала она. — Плохой сосед. Шумный.

Молчаливый. Но сосед. А соседей жалеть надо.

Она развернулась и ушла. Не попрощалась. Как всегда.

Я стоял с хлебом в руках и смотрел ей вслед. И думал: а ведь я её совсем

не знаю. Как и она меня. Но она испекла хлеб. Ночью. Для меня.

Потому что я умру.

И это было… странно. И тепло. И больно.

К вечеру третьего дня я сидел у Рона.

Он жил в старом доме на окраине — единственном, что осталось от

родителей. Дом был большой, но пустой. Рон не любил вещи. Не любил

память. Не любил прошлое.

Мы сидели на полу. Молчали. Пили дешёвое вино, которое он принёс

откуда-то.

— Рон.

— Мм.

— Ты заметил? Люди… изменились.

— Заметил.

— Они жалеют нас.

— Жалеют, — согласился он. — Идиоты.

— Почему идиоты?

Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видел раньше.

Усталость. Настоящая.

— Потому что жалость — это для мёртвых, — сказал он. — А мы ещё живы.

Пока живы. И пока мы живы — нам не нужна жалость. Нам нужна злость.

Ярость. Что угодно, кроме этого проклятого сочувствия.

Он отпил вина. Поморщился.

— Знаешь, что я чувствую, когда они смотрят на меня так?

— Что?

— Слабость. Будто я уже труп. Будто я уже проиграл. Будто всё решено.

Он сжал кулак.

— А я не проиграл. Я не собираюсь проигрывать. Я выживу. И ты выживешь.

Слышишь?

Я не ответил. Он посмотрел на меня.

— Каэл.

— Что.

— Ты выживешь.

Это был не вопрос. Не просьба. Приказ.

— Да, — сказал я.

Он кивнул. Отвернулся. Отпил ещё.

Я соврал. Он знал. Я знал. Но мы не говорили об этом.

А потом пришли знаки.

Сначала — птицы.

Я заметил это утром четвёртого дня. Неирил всегда был шумным. Птицы

кричали, дрались за крошки, сидели на крышах. Но в то утро их не было.

Ни одной. Только тишина. Только пустое небо.

Я вышел на улицу. Посмотрел вверх. Ничего. Только серое небо. Без птиц.

Без облаков. Просто серое.

Потом — вода.

В колодцах на восточном берегу вода стала солёной. Люди говорили об этом

шёпотом. Будто боялись, что слова услышат. Солёная вода. Как море. Но

моря рядом не было. Только река. Пресная. Всегда.

А потом — небо.

На закате четвёртого дня небо стало другим. Не оранжевым. Не розовым. Не

тёмным. А… фиолетовым. Глубоким. Как синяк. Как рана. Как что-то, что не

должно быть на небе.

Люди вышли на улицы. Смотрели. Молчали.

Старая Нисса стояла рядом со мной. Смотрела вверх. Отметила искру — два

пальца ко лбу, потом к сердцу. Медленно. Шептала что-то. Я не слышал

слов. Только звук. Древний. Как она сама.

— Это он, — прошептала она.

— Кто?

— Бог. Он идёт.

Я посмотрел на неё. На её лицо. На её глаза. В них был страх. Настоящий.

Древний. Такой, какой бывает только у тех, кто помнит.

— Откуда ты знаешь?

— Я старая, — сказала она. — Я помню. Двадцать лет назад было так же.

Небо. Вода. Птицы. Тогда Бог пришёл. И ушёл. Не нашёл достойных.

Она помолчала. Потом снова отметила искру. Медленнее. Как будто во

второй раз было труднее.

— Но в этот раз… в этот раз он не уйдёт.

— Почему?

Она посмотрела на меня. И в её глазах было что-то, от чего у меня

похолодела спина.

— Потому что в этот раз он злой, — сказала она. — Я чувствую. Он

голодный. Он хочет крови. Он хочет увидеть, как мы умираем.

Она отвернулась. Пошла домой. У самой двери остановилась. Обернулась.

— Отметь искру, мальчик, — сказала она. — Перед боем. Это не спасёт. Но

это поможет.

— Как?

— Не знаю, — честно сказала она. — Просто поможет. Иногда этого

достаточно.

Из «Общего свода земель», глава девятая (дополнение). О знаках

Сошествия.

Когда Божество спускается на землю, мир чувствует это.

Птицы улетают. Вода меняет вкус. Небо меняет цвет. Животные прячутся.

Дети плачут без причины. Старики отмечают искру и молчат.

Это знаки. Предвестники. Тени того, что грядёт.

Но есть и другие знаки. Те, что чувствуют только те, кто видел Сошествие

своими глазами. Те, кто помнит.

Они говорят: не все Боги одинаковы. Одни приходят с миром. Другие — с

войной. Одни хотят увидеть борьбу. Другие — хотят увидеть страдание.

И если Бог приходит злым…

Что ж. Тогда Колизей становится не ареной. А бойней.

И те, кто выживет, будут завидовать мёртвым.

И ещё одно. Когда небо меняет цвет, люди отмечают искру. Не потому, что

верят в спасение. Не потому, что надеются. А потому, что так делали их

родители. И родители их родителей. И все, кто жил до них.

Это не молитва. Это память. Память о том, что когда-то давно кто-то

увидел фиолетовое небо — и выжил. И рассказал другим. И те рассказали

дальше.

И теперь, спустя двести лет, мы всё ещё поднимаем пальцы ко лбу. Потом к

сердцу. И шепчем что-то. Не слова. Просто звук.

Так мы говорим миру: «Я здесь. Я живой. Я помню».

Пока мы это делаем — мы не просто люди. Мы — часть чего-то большего.

Цепь. Длинная. От первого человека, увидевшего Сошествие, до последнего,

кто его переживёт.

Разорвётся ли эта цепь в этот раз?

Никто не знает.

На пятый день я пошёл к Лианне.

Не знаю зачем. Просто пошёл. Может, хотел увидеть её в последний раз.

Может, хотел попрощаться. Может, просто не мог сидеть один.

Она была дома. В своей комнате. Сидела у окна. Смотрела на фиолетовое

небо.

— Ты видел? — спросила она, не оборачиваясь.

— Видел.

— Страшно.

— Да.

Она повернулась. Посмотрела на меня. В её глазах не было злости. Не было

холода. Только страх. И что-то ещё. Что-то, что я не хотел называть.

— Каэл.

— Что.

— Обещай мне.

— Что?

— Обещай, что выживешь.

Я молчал. Она встала. Подошла. Близко. Очень близко.

— Обещай, — повторила она. — Не ради меня. Не ради него. Ради себя. Ты

заслуживаешь жить. Ты. Не он. Ты...

Я смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. На слёзы, которые она не

проливала, но которые были там. Внутри. Готовые.

— Я не могу обещать, — сказал я честно.

Она закрыла глаза. Медленно. Как будто ей было больно.

— Тогда хотя бы попробуй, — прошептала она. — Пожалуйста. Попробуй

выжить.

Я не ответил. Просто кивнул. Она не видела. Но я кивнул.

Она открыла глаза. Посмотрела на меня. Потом сделала шаг назад. Оглядела мою шею с её кулоном .

Отвернулась.

— Иди, — сказала она. — Тебе нужно готовиться.

— Лианна…

— Иди

Я ушёл.

На улице я остановился. Посмотрел на небо. Фиолетовое. Голодное. Злое.

И впервые за все эти дни я подумал: а может, я ошибаюсь. Может, Рон не

выживет. Может, никто не выживет.

Может, этот Бог пришёл не за искрой. А за нами всеми.