Глава 3. Имя, которого почти нет

Рон ушёл. Я остался один.

Дверь халупы закрылась за мной, и тишина обрушилась со всех сторон. Не

та тишина, что бывает ночью, когда город затихает. Другая.Липкая. Давящая .Как будто сам воздух стал тяжелее.

Я сел на пол. Просто сел. Не на стул, не на кровать — на пол, у стены,

где было темно и прохладно. И закрыл глаза.

Семь дней.

Семь дней до Старого плаца. Семь дней до того, как всё решится, хотелось бы понять: я хочу жить или просто боюсь умереть?

Я не знал ответа. И это пугало больше всего.

Меня зовут Каэл.

Короткое имя. Простое. Такое, какие дают детям в Марении, когда хотят,

чтобы они выжили. Не длинное, не красивое, не с историей. Просто звук.

Просто слово. Просто метка.

Мне его дала мать. Перед тем как уйти.

Я не помню её лица. Не помню голоса. Помню только руки — тёплые,

шершавые, пахнущие мукой. Она держала меня, маленького, и говорила

что-то. Что-то важное. Я не помню слов. Только звук. Тихий. Мягкий. Как

колыбельная.

А потом она ушла. И не вернулась.

В Марении мало у кого есть фамилия.

Это не потому, что люди дикие или необразованные. Просто… так сложилось.

Когда дети умирают каждый второй, когда зимы голодные, а войны

бесконечные, люди перестают привязываться. Перестают давать имена.

Перестают оставлять фамилии.

Зачем давать имя тому, кто не доживёт до пяти лет?

Зачем оставлять фамилию тому, кто не доживёт до двадцати?

Моя мать дала мне имя. Я был единственным ребёнком. Наверное верила, что я смогу выжить . Что буду помнить.

Она ошиблась только в одном: я не помню её. Только тепло рук.

Только звук. Силуэт .

Фамилии у меня нет. Как и у Рона. Как и у большинства тех, кто стоял

сегодня в очереди. Мы — люди без родов. Без корней. Без прошлого.

Только имена. И те — как одолжение.

Рон тоже без родителей.

Его отец ушёл на войну, когда Рону было семь. Мать — через год. Оба не

вернулись. Оба остались где-то там, на юге, в землях, которые мы никогда

не видели.

Война. Та самая, что забрала наших родителей. Та самая, что забрала

сотни, тысячи, десятки тысяч.

Крайна — наша южная соседка — начала забирать людей. Не солдат. Просто

людей. Мужчин, женщин, детей. Забирали всех, кто мог держать оружие или

работать. Забирали силой. Забирали обманом. Обещали золото, еду, лучшую

жизнь. А потом — просто забирали.

Марения не могла сопротивляться. Марении нужны были деньги. У нас не было армии. Не было Оружия. Не

было ничего, кроме надежды на то, что Боги вспомнят о нас.

Они не вспомнили.

И люди уходили. Уходили на юг. Уходили, чтобы прокормить семьи. Уходили,

чтобы спасти детей. Уходили, чтобы вернуться героями.

Не вернулся почти никто.

Рон не любит говорить об этом.

Я пробовал один раз. Давно. Мне было двенадцать. Мы сидели на крыше его

дома — тогда у него ещё был дом, — и я спросил:

— А твой отец… он был сильным?

Рон молчал. Потом сказал:

— Он был дураком.

И всё. Больше ни слова. Ни тогда, ни потом.

С тех пор я не спрашивал. И Рон не рассказывал. Мы просто жили. Вдвоём.

Без родителей. Без фамилий. Без прошлого.

Только имена. Каэл и Рон. Два мальчика, которые выжили. Два чемпиона,

которые теперь должны умереть.

Я помню, как впервые увидел Рона.

Мне было шесть. Может, семь. Я не уверен. В том возрасте время течёт

иначе — днями, а не годами. Но тот день я помню отчётливо.

Я сидел на ступеньках разрушенного дома на улице Ткачей. Голодный.

Холодный. Один. Мать ушла за неделю до этого. Не попрощалась. Просто

ушла — как уходили все. Я ждал её. Каждый день ждал. Но она не

возвращалась.

А потом появился он.

Старше меня. Выше. Шире. С разбитой губой и злыми глазами. Он шёл по

улице, и люди расступались. Не потому, что боялись. Потому что

чувствовали: этот мальчик не такой, как все. Этот мальчик уже знает,

чего хочет. И не остановится.

Он остановился напротив меня. Посмотрел сверху вниз. Я не помню, что он

сказал. Помню только, что я встал. И пошёл следом. Больше некуда было

идти.

С тех пор я всегда шёл за ним.

Рон был сильным. Всегда.

Не просто физически — хотя и это тоже. В генетической лотерее он вытянул

счастливый билет: высокий, широкоплечий, быстрый. В драке с ним не

справлялись даже взрослые. Я видел, как он однажды свалил с ног мужчину

вдвое старше себя. Просто потому, что тот косо посмотрел.

Но дело было не только в теле. Дело было в чём-то другом. В том, как он

стоял. Как смотрел. Как говорил.

Рон никогда не сомневался. Ни в чём. Он решал — и шёл. Он говорил — и

это было правдой. Он хотел — и это случалось.

Я восхищался им. С первого дня. С той самой минуты, как увидел его на

улице Ткачей.

Я хотел быть как он. Быть таким же уверенным. Таким же сильным. Таким

же… настоящим.

Но я не был.

Я всегда знал своё место.

Не потому, что кто-то мне его указывал. Просто… я видел. Понимал.

Чувствовал.

Рон — это Рон. Он выживет. Он всегда выживает. Он из тех, кто идёт

вперёд, ломает стены, берёт своё. Он создан для борьбы. Создан для

победы.

А я… я другой.

Я не сильный. Не быстрый. Не особенный. Я просто мальчик без имени, без

рода, без будущего. Один из тысяч. Один из тех, кто не выживает.

Такие, как я, не побеждают на Арене. Такие, как я, не получают искру

Богов. Такие, как я, умирают первыми. Самым нелепым образом. В самой первой схватке .

Я знал это. Всегда знал.

И сегодня, сидя на полу своей халупы, я понял: ничего не изменилось.

Семьдесят человек. Десять выживут. И я не буду среди них.

Это не страх. Не отчаяние. Просто факт. Как погода. Как голод. Как

смерть.

Но был один вопрос, который не давал мне покоя.

Если я умру — что будет с Роном?

Он сильный. Он выживет. Я верил в это. Я знал это. Но отбор — это не

просто драка. Это хаос. Это смерть. Это сотня случайностей, которые

могут убить даже самого сильного.

А что, если ему понадобится помощь? Что, если кто-то нападёт со спины?

Что, если он оступится? Что, если…

Я не хотел думать об этом. Но мысли лезли сами.

И тогда я понял.

Я всегда знал, что я — не главный. Не герой. Не победитель. Я — тот, кто

идёт рядом. Тот, кто прикрывает спину. Тот, кто жертвует собой.

Это не благородство. Не подвиг. Просто расчёт.

Если мне суждено умереть — пусть это будет не напрасно. Пусть моя смерть

даст шанс тому, кто действительно может выжить. Тому, кто действительно

может победить. Тому, кто действительно важен.

Рону.

Я представил это. Ясно. Как наяву.

Старый плац. Песок. Кровь. Крики. Рон сражается. Он в ярости, он в огне,

он сметает всех на своём пути. Но кто-то подкрадывается сзади. Кто-то,

кого он не видит. Кто-то с ножом.

И тогда я бросаюсь. Закрываю его собой. Принимаю удар.

Рон кричит. Может, впервые в жизни — по-настоящему. Может, даже плачет.

Может, даже вспомнит, что я был рядом все эти годы.

А я… я улыбаюсь. Потому что сделал хоть что-то. Хоть что-то важное. Хоть

что-то, что имеет смысл.

И умираю. С чувством, что всё было не зря.

Лианна плачет смотря на меня с трибун .

Её зарёванное и сожалеющее лицо последнее , что я вижу .

Может, это глупо. Может, это наивно. Может, Рон даже не заметит моей

жертвы — просто пойдёт дальше, как всегда.

А Лианна даже не рассмотрит меня в этой мешанине людей.

Но мне было всё равно.

Потому что я не верил, что выживу. Но я верил, что Рон — выживет. И

этого было достаточно.

Я встал с пола. Подошёл к окну. Посмотрел на Неирил.

Город жил. Город не знал. Город не видел меня — мальчика без фамилии,

без прошлого, без будущего. Одного из тех, кто должен умереть, чтобы

кто-то другой жил.

Поэтому что я решил. Окончательно. Бесповоротно.

Если придётся — я отдам свою жизнь за него.

Не потому, что я герой. Не потому, что я хочу славы. А потому, что это

единственное, что я могу сделать. Единственное, что имеет смысл.

Единственное, что оправдает моё существование.

Рон возможно пройдёт дальше до Кализея возможно даже получит искру.

А я… я просто буду тем, кто в начале помог ему дойти.

И этого достаточно.

Из «Общего свода земель», глава четвёртая (дополнение). О чемпионах без

имени.

В Марении есть те, кто рождён для победы. И есть те, кто рождён для

того, чтобы помочь победить.

Первых — единицы. Они сильны, уверены, безжалостны. Они идут вперёд и не

оглядываются. Они выживают.

Вторых — большинство. Они слабы, сомневаются, боятся. Они идут рядом и

оглядываются. Они умирают.

Но иногда — редко, очень редко — вторые совершают нечто большее. Не ради

себя. Ради тех, кто идёт впереди. Ради тех, кто, как им кажется, достоин

жить.

Такие смерти не записывают в хроники. Таких героев не помнят. Их имена

стираются. Их тела сгорают. Их жертва остаётся только в памяти одного

человека — того, кто выжил.

И если этот человек достаточно силён — он несёт эту память дальше. Через

Арену. Через смерть. Через всё.

Так рождаются настоящие Оружия. Не из силы. Из памяти.

Из тех, кто отдал жизнь за них.