Тяжелый сапог конвойного с хрустом подмял под себя прелую солому у края нар. В полумраке хижины этот звук прозвучал как выстрел. Итан застыл, не смея сделать даже вздоха. Его левая рука, испачканная подсыхающей кровью, судорожно прижалась к боку. Рана на плече горела так, словно туда залили расплавленный свинец, но сейчас эта боль казалась далекой и неважной. Всё его существо обратилось в слух.

Охранник в багровом плаще наклонился низко, разгребая старое тряпье.

— Глядите-ка, ваша милость, — утробным голосом произнес первый солдат, выпрямляясь.

Инквизитор медленно повернул голову. Его фосфоресцирующие желтые глаза сузились, когда он аккуратно, двумя пальцами левой руки, которая все еще была в белоснежной лайковой перчатке, взял шелковый платок, смоченный лавандовым маслом, и спрятал его в глубокий карман своего строгого черного сюртука. Его правая кисть оставалась обнаженной, бледной и слегка испачканной бурыми каплями после того, как он коснулся раны юноши. Скрытые багровые руны, вышитые на его высоком стоячем воротнике, тускло поблескивали в полумраке избы, оставаясь непонятным, зловещим узором.

— Надо же, — тихо, почти ласково протянул Вэнс, и в его свистящем голосе проступил леденящий холод. — Чистое зерно высшего помола. Из закромов Церкви Чистого Света. И где же? В норе у болотных крыс, которые не имеют права даже вдыхать запах этого хлеба.

— Ваша милость! Храни вас Солнце! — Томас Блэр рухнул на колени на землю хижины.

Старик пополз вперед, пачкая свои сапоги, перевязанные бечевкой, в серой торфяной золе. Его лицо, похожее на потрескавшуюся дубовую кору, исказилось от дикого, животного ужаса. Он протянул свои узловатые, покрытые черной въевшейся грязью ладони к ногам инквизитора.

— Это я! Это всё я, ваша милость! — закричал отец, и его голос сорвался на сиплый, надрывный хрип. Он ожесточенно задыхался, из его рта вместе со словами вылетали крошки махорочного табака. — Парень не виноват! Сосунок ничего не знал, он на поле был, землю пахал! Это я ночью к мельнице ходил. Старый Гриффит мне задолжал за торф! Вот я и забрал свое! Пожалейте детей, ваша милость! Моя дочь совсем слаба, она овес не держит, помирает! Накажите меня, заберите на рудники, в каменоломни, куда угодно! Только детей не трогайте!

Сын смотрел на согбенную спину отца, и внутри него что-то с треском оборвалось. Он хотел зычно крикнуть, перебить эту жалкую ложь, признаться во всем самому, но железная хватка конвойного, державшего его за раненое плечо, выжигала остатки воли. Его взгляд упал на младшую сестру. Она стояла у самого очага, забившись в угол. Её огромные дымчатые серые глаза были широко расраспахнуты, но в них не было слез. Девочка аномально чутко ловила каждую вибрацию пола, и её фарфоровое лицо казалось лицом маленького призрака.

Вэнс долго, молча смотрел на ползающего у его ног старика. На породистом, бледном лице молодого аристократа вдруг промелькнуло некое подобие понимания. Он медленно отвернулся от Томаса спиной, заложив руки за пояс сюртука, и уставился на тлеющие угли очага. При этом его голая правая ладонь скрылась от глаз узников.

— Любовь отца к своим детям, — негромко, размеренно заговорил инквизитор, и его голос зазвучал удивительно мягко, почти с сочувствием. — Это великая, очищающая сила, старик. Я вижу твою искренность. Ты готов пожертвовать своей свободой, лечь в сырую землю каменоломен, стать ничем, лишь бы эта маленькая послушница и этот грязный юнец получили шанс дышать дальше под нашим фальшивым солнцем. Церковь Чистого Света ценит такое самопожертвование. Мы понимаем, что голод и нищета Оутфилда толкают слабых духом на отчаянные поступки. На первый взгляд, твоя готовность принять кару искупает часть того греха, который вы принесли в этот дом. Я почти готов поверить, что ты заслуживаешь снисхождения.

Томас шмыгнул носом, на его губах появилась безумная, дрожащая улыбка надежды. Он начал подниматься с колен, шепча слова благодарности.

— Но истина в том, — сказал он резко, с кошачьей быстротой развернулся на каблуках богато окованных сапог, — что всё это — лишь жалкая, скверная ложь. А ложь перед лицом Инквизиции выжигается на корню.

Обнаженная правая ладонь Конрада Вэнса совершила короткий, молниеносный взмах в воздухе. Никто не успел заметить, откуда в бледных пальцах инквизитора появилось узкое, как бритва, хирургически чистое стальное лезвие, предназначенное для карательных церковных нужд.

Сухой, хрустящий звук разрезаемой плоти разорвал тишину хижины.

Хозяин семьи Блэр замер. Его безумная улыбка так и застыла на потрескавшемся лице. Старик ухватился обеими руками за свою шею, но между его узловатыми, грязными пальцами мгновенно толчками хлынула густая, темно-бордовая кровь. Издав глухой, булькающий хрип, он рухнул навзничь прямо на земляной пол, в самую гущу серой торфяной золы и рассыпанной пшеничной муки.

— Отец! — дикий, нечеловеческий крик вырвался из груди Итана. Юноша рванулся вперед, но двое конвойных навалились на него сзади, удерживая на месте.

Томас лежал на спине, судорожно дергая ногами в разваливающихся сапогах. Бурая теплая лужа стремительно растекалась под его согбенным телом, впитываясь в сухой пепел. Его широко раскрытые, слезящиеся глаза смотрел на своих детей. Губы шевелились, покрываясь багровой пеной, он отчаянно пытался сказать что-то напоследок, протягивая окровавленную руку к дочери, но из его горла вырывался лишь жуткий, захлебывающийся свист. Через несколько секунд пальцы отца в последний раз дернулись и бессильно упали в грязь. Томас затих, его взгляд остекленел.

Лили не закричала. Она лишь бесшумно осела на пол у очага, её фарфоровое лицо стало мертвенно-белым.

Инквизитор брезгливо перешагнул через остывающее тело. Достав шелковый платок левой рукой, он аккуратно вытер тонкую сталь, убрал её в скрытый нарукавный паз черного сюртука и только после этого медленно, натягивая ткань зубами, надел белоснежную лайковую перчатку обратно на правую руку. Его лицо снова превратилось в бесстрастную фарфоровую маску.

— Старик искупил свой грех, — холодно он бросил через плечо, выходя в ледяной туман Оутфилда. — Мне плевать, как ты достал этот мешок. За это будет платить Оутфилд. Парня в кандалы, отправить одного на каторгу в каменоломни Чёрного болота. Девчонку — в приют Святой Цецилии. У нее редкие глаза. Алхимики очистят её разум от скверны этого дома. Тут слишком много греха.

Внутреннее чудовище Итана, порожденное этой несправедливостью, рванулось наружу. С безумным, хриплым рыком юноша, не обращая внимания на кандалы, которые конвойные уже успели накинуть на его лодыжки, дернулся в сторону уходящего инквизитора. Он хотел дотянуться до этой идеальной шеи, разорвать ее руками, но старший конвойный сзади среагировал мгновенно.

Тяжелый, окованный медью приклад парового карабина с глухим стуком опустился прямо на затылок парня.

Боль вспыхнула яркой белой вспышкой и тут же погасла, сменившись леденящей пустотой. Звуки стихли. Последним, что он запомнил перед тем как погрузиться в абсолютное беспамятство, было мертвое лицо отца, утопающее в белой муке, и зловещий, латунный скрежет шарниров мастифа Клыка на крыльце. Юноша рухнул ничком прямо в теплую багровую лужу у порога, и его мир окончательно поглотила тьма.

Часами позже...

Тьма была сплошной, тяжелой и пахла сырым железом. Сознание возвращалось медленно, словно приходилось продираться сквозь толщу черной болотной жижи, которая забивала рот и легкие. Первым, что вернулось, была дикая, ослепляющая боль в затылке. Каждое биение сердца отзывалось в голове тяжелым, тупым ударом, от которого к горлу подступала тошнота. Попытка шевельнуться мгновенно отозвалась резкой, режущей вспышкой в левом плече — холстина рубахи намертво присохла к открытому мясу, и засохшая корка крови снова лопнула. Старший конвойный в избе приложил прикладом парового карабина на совесть.

Где-то совсем рядом раздался тяжелый, металлический скрежет железа по камню, а затем все тело подбросило вверх. Парень глухо застонал, ударившись спиной о холодную деревянную стену.

Он лежал на жестких, покрытых грязной соломой досках. Постоянная, мелкая тряска и глухой, ритмичный стук массивных деревянных колес подсказали, что это внутренность тесного тюремного короба, установленного на каторжную телегу. Это была глухая деревянная клеть, обшитая полосами ржавого железа, без единого окна. Сквозь узкие щели в полу внутрь проникал лишь ледяной, пахнущий торфяной гарью воздух и блеклые полосы серого рассветного света. Юноша с трудом сел, поджав под себя ноги. Щиколотки мгновенно отозвались тяжелым, сырым звяканьем — чугунные кандалы плотно сжимали лодыжки, натерев кожу до багровых ссадин. В темноте короба послышались тяжелые вздохи, хриплое дыхание и тихий, старческий плач. Клеть забили людьми, собранными церковными конвойными из разных пограничных деревень вокруг Оутфилда.

Когда глаза немного привыкли к полумраку, удалось различить силуэты людей, сидевших вдоль стен. Их было семеро. Все они были одеты в такие же серые холщовые лохмотья, лица их были бледными, исхудавшими, с глубокими тенями вокруг глаз. Прямо напротив, прижавшись к углу короба, сидел высокий согбенный старик. Его седая, растрепанная борода была испачкана копотью, а широкие ладони непрерывно подрагивали на коленях. Он долго молча смотрел в пол, а затем тихо спросил, заметив движение юноши:

— Живой, парень? — голос соседа был сиплым, надломленным. — Крепко тебя приложили. Мы думали, до ночи не дотянешь. Кровь у тебя из затылка знатно хлестала. Дыши глубже, только ртом этот озон из щелей не хватай, а то легкие сожжешь. Силы тебе еще понадобятся.

Парень с трудом сглотнул горькую, вязкую слюну. В памяти мгновенно, с ужасающей четкостью всплыли последние мгновения в хижине: обнаженная белая рука палача, молниеносный взмах лезвия, хруст разрезаемой плоти и отец, падающий навзничь прямо в смесь серой золы и белой пшеничной муки. Отец был мертв. Юноша закрыл глаза, и горячие, жгучие слезы, смешиваясь с угольной пылью на щеках, проложили чистые дорожки по грязному лицу. Грудь сдавило такой невыносимой, удушающей тоской, что стало трудно дышать. Перед глазами стоял образ отца — его согбенная спина, сапоги, перевязанные бечевкой, и руки, похожие на потрескавшуюся дубовую кору. Папа, который всю жизнь гнул хребет на бесплодной пашне Оутфилда, жевал махорку, чтобы заглушить голод, и бесконечно берег своих детей. Накануне он упал на колени, унижался перед холеным инквизитором, врал и молил забрать на каторгу его одного, лишь бы спасти сына и дочь. И за эту жертвенную любовь ему просто перерезали горло. Внутренний крик разрывал изнутри, но можно было лишь бессильно глотать слезы в душной темноте тюремной клети, содрогаясь всем телом от глухих рыданий. Горькое чувство вины затапливало разум: если бы он не украл этот проклятый мешок муки у мельника, отец был бы жив.

Правая ладонь бессознательно потянулась к старому белому шраму на левом запястье, принимаясь ожесточенно тереть его. Он не должен ломаться. Нужно было выжить, чтобы выручить сестру, пока церковные алхимики в приюте Святой Цецилии не прикоснулись к её голове. Ради памяти отца необходимо было остаться в живых.

Вдруг из дальнего, самого темного угла короба послышался знакомый, прерывистый кашель. Юноша вздрогнул. Там, поджав под себя разбитые колени, сидел худой истощенный мужчина. Это был кузнец из его родного Оутфилда — тот самый, что стоял у мельницы, когда Гриффит отказался выдавать муку.

— Ты... — прохрипел кузнец, утирая рот грязным рукавом. Его глаза в полумраке блестели от лихорадочного блеска. — Я видел, что было после того, как тебя вырубили и уволокли к телегам.

Юноша подался вперед, натянув цепь кандалов так сильно, что железо со скрежетом впилось в дерево пола. Рана на плече брызнула горячей кровью, но он не заметил этой боли — новая судорога страха за отца сжала сердце.

— Что? Что они сделали с ним? — голос сорвался на зловещий шепот.

— Они не оставили его в земле, — кузнец задрожал всем телом, словно от сильного озноба. — Меня поймали после тебя, я видел из клетки, как инквизитор приказал конвойным погрузить тело твоего отца в отдельную черную повозку, к алхимическим припасам. Я слышал, как они говорили., что тело повезут в столицу, в закрытые мастерские Церкви Чистого Света. Исполнители никогда не выбрасывают плоть. Если кости и жилы крепкие, они забирают их для своих нужд. Из мертвецов они собирают то, о чем нам даже думать грешно.

Юноша онемел. Слезы мгновенно застыли на его веках, сменившись леденящим, противоестественным ужасом. Церковь не просто забрала жизнь его отца, она осквернила его остывшее тело, лишив даже права на покой в сырой земле.

— Замолчи, — глухо выдохнул старик, толкнув кузнеца в бок. — Не пугай парня. Ему и так досталось. Хватит с нас этих ужасов. Нас везут к Чёрным каменоломням, и поверь, лучше бы нас убили прямо в наших избах.

Старик прижался затылком к обшивке, и его лицо перекосило от тупой, вековой тоски каторжника.

— Чёрные каменоломни — это огромная, гниющая пасть прямо посреди зыбучих топей. Земля там пропитана серным гаром и ядовитым метаном, от которого легкие выплевываешь через полгода. Нас заставят таскать серый камень у подножия этих ревущих котлов под ударами паровых кнутов. Там нет солнца, только жирный маслянистый смог и латунный скрежет механизмов Церкви. Оттуда не возвращаются, парень. Болото заберет наши кости.

Парень молчал. Слова старика о каменоломнях и хрип кузнеца о телеге с телом отца свивались в его голове в одну сплошную, звенящую черную нить. Телеги каторжного каравана неумолимо продвигались вперед, колеса мерно чавкали по раскисшей болотной колее. Накатывающие волны горя медленно переплавлялись внутри его груди в холодную, несокрушимую броню. Он замер в полумраке, бережно баюкая раненое левое плечо и прислушиваясь к свисту пара за стенами короба. Дорога через топи только начиналась.