Тюремный короб трясло без остановки уже много часов подряд. Дорога окончательно превратилась в разбитый, залитый жидкой грязью пограничный тракт, где массивные деревянные колеса каторжной телеги то и дело с глухим стуком проваливались в глубокие выбоины. Внутри тесной деревянной клети, обшитой полосами ржавого железа, царила тяжелая, полуобморочная духота. Сквозь узкие щели в полу вместе с ледяным воздухом топей внутрь проникал сизый, едкий дым от дилижанса Исполнителей, который двигался во главе каравана. Этот дым пах перегретым машинным маслом, гарью и сухим церковным озоном, от которого гортань пересыхала, а на языке оставался стойкий, горький привкус железа.

Итан сидел неподвижно, прижавшись спиной к угловому столбу обшивки. Правая ладонь судорожно сжимала холодную железную скобу, помогая удерживать баланс при каждом резком толчке. Левая сторона тела по-прежнему казалась чужой и непослушной. Воспаленное плечо горело так, словно под холстину рубахи забился тлеющий уголь, а пропитанная кровью ткань намертво присохла к коже. Парень не шевелился, уставившись тусклым взглядом в сплошную темноту перед собой. Горе по убитому отцу, сменив первые жгучие слезы, осело глубоко внутри, превращаясь в плотную, свинцовую тяжесть.

С трудом наклонившись вперед, юноша снова опустил пальцы к своим лодыжкам. Чугунные кольца кандалов плотно сжимали щиколотки, натерев кожу до багровых ссадин. Парень попытался нащупать стык заклепки, надеясь найти хоть малейший изъян в металле, но стоило ему приложить чуть больше усилий и потянуть цепь на себя, как в суставах отозвалась странная, вытягивающая слабость.

— Брось это, парень. Смысла нет, — раздался из угла тихий, надломленный хрип невольника с обожженной щекой. — Не ломай пальцы. Исполнители эти оковы в монастырских кузнях отливают. На них клейма Чистого Света выжжены, знаки их узурпаторские. Эти цепи с рунами. Конвойные на привалах хвастались, что такое железо может удержать даже сильных ведьм и болотных колдунов с Изнанки. Стоит тебе начать рвать металл с силой, и руны сами выпьют из твоих жил всю силу, оставив лишь пустые, сухие суставы. У Церкви хватка железная, из неё просто так не выберешься. Ложись в солому и береги дыхание. Против церковного железа мы — просто гнилое мясо.

Юноша медленно отнял грязные пальцы от чугуна и выпрямился. Рука бессильно опустилась в солому. Слова узника камнем легли на душу, но подчиняться этой обреченности парень не собирался. В мыслях, пробиваясь сквозь пульсирующую боль в затылке, стоял образ младшей сестры. Лили блэр сейчас везли в приют Святой Цецилии. Каждая верста, которую преодолевал этот каторжный караван, увозила его все дальше от нее, углубляя чувство бессилия. Но именно эта мысль не позволяла разуму окончательно сдаться и раствориться в темноте. Ради памяти отца необходимо было остаться в живых.

В коробе послышался тяжелый, натужный кашель. Высокий согбенный старик, сидевший напротив, судорожно вздохнул и утер растрепанную бороду рукавом серых лохмотьев. Он перевел взгляд на юношу, подвинулся чуть ближе, волоча цепь по грязным доскам, и глухо заговорил, пытаясь отвлечь парня от тяжелых мыслей:

— Живой, значит. Мы думали, до ночи не дотянешь. Крепко тебя приложили у порога. Кровь у тебя из затылка знатно шла, всю солому залил. Дыши глубже, парень, только ртом не хватай этот озон из щелей, а то легкие мигом сожжешь. К Черным каменоломням нас везут, дорога долгая. Силы тебе еще понадобятся, не растрачивай их на стоны.

Юноша промолчал, лишь сильнее сжал челюсти. Снаружи, за тонкими деревянными досками короба, то и дело слышался пугающий, свистящий звук выпускаемого пара и грубые выкрики возниц, подгоняющих коней. Конвой шел плотным строем, окружив телеги со всех сторон. Никакой возможности выбраться из этого деревянного гроба сейчас не существовало. Рунические кандалы держали намертво, рана на плече лишала сил, а за стенами ехали каратели Церкви Чистого Света, готовые изрыгнуть свинец по первому шороху.

Вдруг в ушах снова раздался странный, ни на что не похожий звук. Это не был стук копыт или хлыст возницы. Из глубокой, беспредельной бездны, словно откуда-то из-под самой земли, донесся тяжелый, едва различимый гул — ту-дум... ту-дум...

Правое предплечье юноши, где под кожей не было видимых повреждений, вдруг пронзило секундным, ледяным уколом. Парень замер, затаив дыхание. Стужа под кожей быстро угасла, оставив после себя лишь слабое, ноющее покалывание, но этот мистический зов заставил его сердце забиться быстрее. Непонятная, пугающая природа этих мест уже начинала проявлять себя, пока караван каторжников неумолимо продвигался все глубже в сырой, холодный туман пограничья. Духота внутри деревянной клетки становилась все тяжелее.
Ближе к вечеру караван остановился. Паровой котел головного дилижанса Исполнителей издал долгий, оглушительный свист, выпуская из медных труб излишки перегретого озона. Земля под колесами каторжной телеги мелко содрогнулась, и ревущие поршни механизмов наконец замерли. Внутри тюремного короба мгновенно воцарилась душная, давящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, свистящим дыханием истощенных узников. Из-за внезапного прекращения тряски воспаленное левое плечо юноши отозвалось новой волной тягучей, изнуряющей боли. Рубаха на боку окончательно высохла, намертво схватившись с сорванной кожей плотной багровой коркой.

Он не шевелился. Итан сидел, вжавшись затылком в угол клети, но его слух, обостренный темнотой и близостью ледяной стужи под кожей предплечья, ловил каждый шорох извне. Снаружи, прямо у левого борта короба, послышался тяжелый шаг подкованных сапог и звяканье оружия. Конвойные Церкви Чистого Света расположились на короткий привал, не заботясь о том, что невольники могут их услышать. Рунические кандалы на ногах узников давали стражникам полную уверенность в своей безопасности.

Сквозь узкую продольную щель в деревянной обшивке донесся грубый, приглушенный маской голос старшего возницы:

— До Белых Стыков кони не дотянут, если котел продолжит плеваться нагаром. Давление в трубах падает. Глянь на барометры — стрелка ушла в черную зону. С севера тянет тухлым железом. Если Ржавый Дождь застанет караван на скальном прижиме, нам конец. Клапаны карабинов разъест за пять минут, топки погаснут, и мы останемся в этих топях с мертвым чугуном против болотной нечисти.

— Вэнс приказал не сбавлять ход, — холодно ответил второй конвойный, и от упоминания имени молодого инквизитора у юноши внутри все сжалось от злой ярости. — Ему нужно сдать этот скот в третью шахту до конца недели. Но если небо прорвет ливнем раньше, придется сворачивать гать прямо через Гнилую топь и Костяной уступ. Там бревна наполовину сгнили, зато скальные навесы ближе.

Раздался сухой хруст разламываемой галеты и тяжелый вздох. Старший возница сплюнул, и судя по звуку, слюна попала на горячий кожух повозки, с шипением испарившись.

— Проклятое место эти каменоломни, — проворчал он, понизив голос до свистящего шепота. — Солдаты из третьей шахты сказывали, что в самой глубине забоев рабочие опять наткнулись на древнюю сырость. Камень там серый, склизкий, а в породе находят огромные окаменевшие кости. Будто тварь какая вековая под болотом погребена. Пристав велел всё это добро немедленно в печи бросать, озоном выжигать, чтоб и следа не осталось. Но невольники шепчутся, что от тех костей ледяной стужей прет на три версты вокруг, а у живых людей руки немеют, стоит к породе прикоснуться.

Юноша замер под своей деревянной стеной, перестав дышать. Левая сторона его тела, охваченная мистическим онемением, словно ответила на эти слова — покалывание под кожей правого предплечья на секунду усилилось, отозвавшись знакомым леденящим уколом. Слух о странных серых костях в самой глубине Чёрных каменоломен, которые Церковь с такой лихорадочной поспешностью пыталась уничтожить, глубоко врезался в его память. Парень пока не понимал природы этого явления, но его крестьянский ум зафиксировал эту зацепку.

Тем временем разговор за стеной короба сменился другой, еще более важной для него темой.

— Слыхал, Конрад Вэнс после Оутфилда еще и черную карету с детьми к этапу прицепил? — спросил возница. — Девчонку мелкую везут под особым конвоем. Из тех, что с редкими дымчатыми глазами.

— В монастырский приют Святой Цецилии её определят, куда же еще, — отозвался второй стражник. — Этот приют — крепость на Белом Утесе, туда просто так не подступишься. Дорога к нему одна, через скальный дозор на пограничном тракте. Там алхимики быстро дурь из башки малолеток выбивают, разум очищают стерильным пламенем. Через пару месяцев девка забудет и имя свое, и деревню, будет только литании Солнцу бормотать да саваны ткать. Особый груз, за него инквизитор лично головой отвечает перед столицей.

Внутри деревянной клетки Итан судорожно сжал кулаки, впиваясь ногтями в грязные ладони до крови. Сердце застучало в груди тяжелыми, быстрыми ударами, заглушая шипение пара. Его сестра жива. Её везут под конвоем через скальный дозор пограничного тракта к Белому Утесу. Она еще не тронута их алхимическим огнем, её разум все еще помнит отца, дом и брата. Горечь потери переплавилась внутри юноши в холодный, несокрушимый план. Ему нужно было не просто выжить. Теперь он точно знал маршрут: скальный дозор, тракт, Белый Утес. Чего бы это ни стоило, он сорвет эти проклятые рунические кандалы, сбежит из этого железного гроба и перехватит черную карету раньше, чем алхимики прикоснутся к голове девочки.

— Эй, на повозках! Заканчивай привал! — рявкнул издалека старший офицер Инквизиции, и звук его голоса прозвучал как удар бича. — По местам! Котлы запустить, клапаны продуть! Живее, пока небо не прорвало!

Снаружи раздался латунный скрежет шарниров, топот коней и тяжелый, ритмичный гул оживающих механизмов — ту-дум... ту-дум... Тяжелая телега с каторжным коробом снова с визгом дернулась с места, увлекая узников в сырую ночную тьму пограничья.

Кузнец из Оутфилда в дальнем углу снова глухо, надрывно закашлялся, умирая от жажды. Старик молча сидел напротив, уставившись пустым взглядом в пол. Все они двигались навстречу каменоломням, но парень больше не был просто безвольной жертвой. Обрывки разговора конвойных дали ему то, чего не могло отнять ни одно церковное железо — карту, цель и холодную, злую надежду. Он прижался воспаленным плечом к стене, баюкая онемевшую руку, и караван неумолимо продолжал свой долгий, изнурительный путь под тяжелеющим свинцовым небом.