— Если мы встретимся, я уверена, что справлюсь. До сих пор я просто не пыталась дать ему отпор. Для начала воспользуюсь моментом, когда он потеряет бдительность, и обезврежу его.

Звучало довольно воинственно, но при этом всё, что она перечисляла дальше, было лишь набором примитивных сведений. Знания, которые она почерпнула у торговцев на рынке и из собственного опыта, откровенно говоря, напоминали детские игры.

Она рассказывала, что если съесть вместе лепестки определённых цветов и определённые плоды, то появятся сыпь и высокая температура, а если добавить к ним траву с успокаивающим эффектом, то начнётся сильнейшее головокружение.

— В зависимости от того, как употребить траву норва, она может стать как лекарством, так и ядом.

«…Да это же обычный сорняк».

Было забавно и даже мило, что она придавала такое значение самой заурядной траве, которую все вокруг просто топтали ногами. Сама Алетта, похоже, относилась к этому вполне серьёзно: она продолжала перечислять сочетания, вызывающие раздражение кожи, способы изготовления лёгкого снотворного и прочее.

— Сначала я лишу его возможности нормально двигаться, а потом хорошенько изобью. Когда он начнёт молить о пощаде, вонжу нож ему в сердце.

Выслушав планы Алетты, Изабель сдержала невесёлый смешок.

— Для этого вам прежде всего нужно выбраться отсюда… Нет, неважно. Похоже, появилась ещё одна причина, по которой вас нельзя выпускать. И один совет: не говорите подобного при других сёстрах. Если расскажете о планах убийства, вас могут запереть не в Беллатре, а в имперской подземной тюрьме.

Однако даже после этого совета взгляд Алетты, пылавший жаждой мести, не погас.

То, что она так запросто рассказывала монахине о намерении перебить сестёр и украсть ключи, чтобы сбежать из монастыря, казалось до нелепого простодушным и наивным.

Если честно… даже немного глуповатым.

— Кроме вас, меня всё равно никто не слушает. А если я и заговорю с остальными, то только ради того, чтобы использовать их в своих целях.

То, что Алетта постоянно открыто высказывала свои истинные намерения, лишь укрепляло это впечатление. Возможно, в ней просто сказывалось воспитание избалованной девушки из семьи, владевшей крупным торговым домом.

Изабель невольно усмехнулась.

Алетта, похоже, совершенно не умела хитрить и просчитывать всё наперёд. Скорее уж она могла пострадать из-за своей чрезмерной откровенности.

— …Ублюдок. Вот выберусь отсюда — раздавлю ему яйца и вырву все зубы.

…Хотя, судя по её жестоким словам, совершенно не вязавшимся с кроткой и невинной внешностью, безропотно сносить всё происходящее она явно не собиралась.

Лишь теперь заметив, что улыбается, глядя на сердитое лицо Алетты, Изабель поспешно вернула себе серьёзное выражение и сказала:

— Воздержитесь и от подобных слов. С завтрашнего дня вам предстоит участвовать в утренней молитве, поэтому ложитесь спать пораньше. До сих пор я не заставляла вас соблюдать правила, поскольку считала, что вы ещё не пришли в себя. Но не забывайте: вы кающаяся.

При этом она не смогла добавить монастырское наставление вроде: «Искупайте свои грехи молитвой и служением, очищайте душу молчанием и трудом».

Ей казалось, будто её истинное отношение к Алетте, которую она вовсе не считала грешницей, вот-вот раскроется.

«Сестра Изабель, вы не Бог. Вы не можете судить каждого человека по собственным меркам. Поэтому не смейте взвешивать и оценивать чужие грехи. Здесь все они — лишь кающиеся. Не лишайте их возможности получить прощение Господа».

Невольно вспомнив услышанный когда-то совет, Изабель поспешно покинула комнату, не дав Алетте продолжить.

…Всё это произошло буквально вчера, но, судя по тому, что сегодня Алетта укусила сестру Кадель, похоже, она не слишком прислушалась к её совету. Возможно, к тому же в самый неподходящий момент у неё обострилась свойственная всем кающимся раздражительность.

«Из всех сестёр она умудрилась укусить именно сестру Кадель…»

Кадель, старейшая из сестёр монастыря Беллатра, отличалась особой суровостью по отношению к кающимся.

В отличие от настоятельницы, которая была исключительно добродушной, сестра Кадель фактически распоряжалась всеми делами монастыря и время от времени назначала кающимся жестокие наказания.

Например, под предлогом умерщвления плоти могла лишить их даже глотка воды и заставить несколько дней подряд молиться в тесной подземной камере-одиночке. Более того, наказание продолжалось до тех пор, пока кающаяся не становилась смирной.

«Благодаря новому священнику, прибывшему сегодня, пока ей удастся избежать этого наказания, но…»

Пожалуй, стоило ещё раз навестить Алетту и посоветовать ей вести себя посмирнее.

Если и после заточения в подземной камере ничего не изменится, ей придётся выпить «святую воду», которая должна была усмирить её.

«Сестра, но такие препараты не следует использовать…»

«Глупости. Это не препарат, а святая вода, сдерживающая зло. Это давняя традиция, которой здесь следуют уже много лет. И, прежде всего, монастырь Беллатра отличается от остальных монастырей строгим уставом. Если вы не знаете другого способа усмирить кающихся, то молча подчиняйтесь и следуйте правилам. И не испытывайте ненужного сострадания к этим грешникам».

Вспомнив холодный взгляд сестры Кадель, Изабель слегка нахмурилась.

«…Нужно немедленно навестить Алетту».

К этому времени знакомство нового священника с монастырём, скорее всего, уже подходило к концу, поэтому лучше было поспешить и поговорить с Алётой раньше, чем до неё доберётся Кадель.

Новый священник, назначенный на постоянное служение в монастыре, отличался примечательно крепким телосложением.

Грубая ткань его одежды, словно подчёркивавшая аскетическую скромность духовного лица, плотно облегала тело при каждом шаге. Судя по белоснежному римскому воротничку и тонкому кожаному ремешку на поясе, его облачение было определённо простым и строгим. Однако…

«…Он носит чётки на шее».

Будто это какое-то украшение.

Сопровождавшая его сестра Кадель слегка нахмурилась.

Обычно чётки носили в кармане. Если же их оставляли на виду, то привязывали к поясу или обматывали вокруг кисти либо запястья. Однако этот молодой священник с чёрными волосами и голубыми глазами, несмотря на неоднократные недвусмысленные замечания, до самого конца не снимал чётки с шеи.

Говорили, что он уже довольно давно принял священнический сан, а он открыто позволял себе такое поведение, какое скорее простительно юным студентам-богословам, ещё не знающим правил приличия…

Похоже, в письме его достоинства несколько приукрасили. Ведь о нём ходили слухи как о настолько набожном человеке, что он добровольно вызвался служить в столь трудном месте.

«Возможно, он вызвался, потому что считал это место спокойным».

Заранее придумав объяснение мотивам мужчины, Кадель в итоге составила о нём довольно нелестное первое впечатление.

Аскетичная внешность, несколько угловатые, сдержанные движения, голубые глаза, которые при каждой встрече мягко изгибались, — всё это, несомненно, располагало к нему окружающих. И всё же почему-то даже эти черты раздражали её.

Возможно, потому, что, несмотря на постоянную улыбку, взгляд в его прищуренных глазах казался удивительно холодным.

Впрочем, в монастыре Беллатра, полном обезумевших преступников, это, пожалуй, было даже лучше, чем чрезмерная мягкость.

Вспомнив об онемевшей от боли руке, которую укусила та самая сумасшедшая преступница, и о местах, по которым её избили, Кадель вновь почувствовала, как в ней закипает гнев. Как только она закончит с текущими делами, то собиралась отправить эту порочную женщину в одиночную камеру.

Вместо того чтобы терпеть её поведение, словно у дикого котёнка, возможно, лучше было бы сразу напоить её святой водой. В конце концов, до сих пор ей и так оказывали чрезмерную милость.

«Всё равно сразу видно, что эта девка неисправима».

Представив, как её свирепые зелёные глаза становятся мутными и безжизненными, Кадель остановилась, обернулась к мужчине и произнесла:

— Отец Игнис, похоже, вы забыли, что носите чётки на шее. Думаю, вам стоит привести себя в порядок, прежде чем предстать перед настоятельницей.

Услышав её сухой голос, голубые глаза мужчины медленно моргнули.

— Она очень добродушная женщина, но, поскольку это ваша первая встреча, будет вежливо надеть их подобающим образом.

Отец Игнис выглядел несколько бледнее, чем прежде. Однако, прежде чем Кадель успела как следует рассмотреть этот странный оттенок кожи, мужчина уже с улыбкой кивнул.

Он был на удивление немногословен. Возможно, даже привык соблюдать обет молчания в повседневной жизни. Это определённо было преимуществом. По крайней мере, он не походил на человека, который станет по собственной инициативе создавать проблемы.

Увидев, как он без возражений снимает чётки и убирает их в карман, Кадель коротко попрощалась и ушла.

Мужчина, которого называли отцом Игнисом, продолжал смотреть ей вслед. И лишь когда она окончательно скрылась из виду, он тихо усмехнулся и произнёс:

— Значит, на шее их носить не полагается. …Какая привередливая.

Его низкий голос, разлетевшийся по пустому коридору, никто не услышал. Никто не заметил и того, как область возле его бока постепенно окрашивалась в тёмно-красный цвет. Чёрная ряса священника скрывала сочившуюся из раны кровь самым надёжным образом.