— Простите. Я лысых не слушаю.

— ……

Глядя, как непринуждённо Чхон Ун совершает убийство, монах криво усмехнулся.

Стоящий перед ним юноша шёл путём Дао.

Это было понятно хотя бы по чистой сокровенной энергии, исходившей от его внутренней силы.

Даосский и буддийский пути в конечном счёте имеют один корень, а потому достаточно было взглянуть в глаза, которые называют окном души.

И всё же насколько жестоки его методы.

Отнимая жизнь, он не проявил ни малейшего колебания.

— Неужели обязательно было пачкать руки кровью?

— Естественно.

— Молодой герой, гнев, сосредоточенный лишь на воздаянии, вредит совершенствованию.

Совет был искренним.

Но Чхон Уну он показался смехотворным.

Вообще в Цзянху существовало одно негласное правило, которого придерживались мастера боевых искусств.

Не убивать без необходимости на глазах у учеников Шаолиня.

Родилось оно вовсе не из уважения к Шаолиню, а из желания избегать лысых монахов, которые после одного убийства цепляются к тебе и упорно требуют «исправиться».

Раз они бреют головы и вдобавок отказываются от мяса, значит, где-то у них точно винтик ослаб.

Назойливые типы, вооружённые кучей натянутых доводов, ещё и сильны в боевых искусствах — тут уж ничего не поделаешь. Проще держаться подальше.

Но Чхон Ун отступать не собирался.

Монахи, которые перед окровавленной историей Цзянху твердят о запрете убийства, поголовно не в своём уме.

Этот мир был миром игры.

А Чхон Ун потратил на него почти двадцать тысяч часов.

Неужели за всё это время он ни разу не начинал прохождение в Шаолине?

Чхон Ун уже успевал стать настоятелем Шаолиня, покорить Цзянху и даже вознестись в бессмертные.

Он распространял среди монахов запретное для них мясо.

И не раз внедрял новый способ «исправления»: «Злодея исправляют, убив его».

Именно поэтому Чхон Ун любил начинать игру в Шаолине.

Мало что приносило больше удовольствия, чем вправлять мозги упрямым монахам, способным спорить до посинения.

Чхон Ун сложил ладони в безупречном жесте и спросил:

— Тогда что означает сказанное в Сутре Цветочной Гирлянды: «Одно есть всё, всё есть одно»?

От этого вопроса лицо монаха сразу просветлело.

Интерес к буддийскому учению всегда радовал.

— Это означает, что одно и есть целое, а целое есть одно…

— Один злодей — это зло всего мира, а устранить это зло значит совершить добро ради целого.

— Что? Нет, смысл вовсе не…

Не дав монаху договорить, Чхон Ун тут же продолжил:

— И в Алмазной сутре сказано: «Порождай сердце, ни к чему не привязываясь». Я тоже размахивал мечом так, как велело сердце. Разве это не состояние полного отсутствия мыслей и образов?

— Что…?

Монах искренне растерялся.

За всю жизнь он впервые видел человека, который трактовал строки священных текстов подобным образом.

— В Дхаммападе сказано: «Не воздавай злом за зло», а я как раз воздаю добром. Я проявил милосердие и заранее оборвал злые деяния этого отброса, чтобы в следующей жизни ему не пришлось страдать.

— Как можно так всё выворачивать, молодой герой?!

— Выворачивать? Есть же «совершенство искусных средств». Сказано, что способов спасения живых существ бесчисленное множество. Неужели вы сейчас ставите под сомнение слова писаний?

— Нет, но если истолковывать их вот так…!

Монах был ошеломлён.

Но рот Чхон Уна не собирался останавливаться.

— В Сутре Вималакирти сказано: «Мирские омрачения и есть просветление». Значит, и моё нынешнее желание убить можно считать частью просветления, разве нет?

— Ха… там совершенно другой смысл…

— Не тревожьтесь так. «Все образы сущего пусты и обманчивы», — говорится в Алмазной сутре. Значит, и жизнь этого злодея пуста, и моё убийство пусто, а следовательно, на самом деле ничего не произошло.

— ……

Лицо монаха становилось всё бледнее.

Уж лучше бы юноша вытащил меч и напал на него; когда тот с таким упорством вертел буддийскими текстами как хотел, в голове становилось совершенно пусто.

А вот Чхон Ун был доволен.

Все его слова были откровенной бессмыслицей, но монах толком не мог возразить — похоже, учился ещё недостаточно.

Ночной ветер был прохладным.

Тихий лунный свет ложился на темноту и окрашивал её серебром.

Чхон Ун поднял голову к небу.

А затем сложил ладони.

— Слава Будде Амитабхе.

— ……

Когда человек получает слишком сильный удар, порой он просто застывает.

С монахом произошло то же самое.

Он был гордым воином Шаолиня и, подобно всем ученикам Шаолиня, отправился странствовать, чтобы распространять учение Будды, так впервые ступив в Цзянху.

Он шёл по горной дороге с сердцем, полным ожиданий, когда случайно почувствовал мощное движение ци и, последовав за следом, оказался здесь.

Здесь был юноша.

Красивый юноша, испускавший настолько глубокую и чистую энергию, что это сразу бросалось в глаза.

Несомненно, он практиковал внутреннее искусство даосской школы.

Но руки его были в крови, а рядом лежал человек.

Поэтому монах попытался его остановить.

Каким бы злодеем ни был противник, разве не следовало направить столь юного человека, который уже начал накапливать грех убийства, обратно на правильный путь?

Но вместо благодарности он получил одни оскорбления.

Мало того — юноша заговорил о писаниях, спорил с ним словами самого Будды, а он даже толком не смог возразить!

«Отступить сейчас — опозорить Шаолинь!»

«Я непременно должен восстановить честь!»

«…Наверняка думает что-то в этом духе».

Чхон Ун цокнул языком и двинулся дальше.

Если не считать монаха, который увязался за ним хвостом, всё было неплохо.

Чхон Ун резко обернулся.

— Как вас зовут?

— Вы спрашиваете этого скромного монаха?

Чхон Ун кивнул.

— Этого скромного монаха зовут Пан Чондэ.

Услышав имя, Чхон Ун хлопнул себя по лбу.

Не знать его он просто не мог.

Это ведь прямой ученик-наследник настоятеля Шаолиня… то есть главы секты!

Фактически будущее всего Шаолиня.

«А я вообще не узнал».

Он даже не предполагал.

Если спросить, как можно было этого не знать после двадцати тысяч часов игры, оправданий у него нашлось бы немало.

Во-первых, все ученики Шаолиня носят одинаковые одежды и бреют головы наголо, поэтому по внешности различать их почти невозможно.

Сейчас, в реальности, он ещё мог бы как-то отличить одного от другого, но на цифровой картинке за монитором все выглядели почти одинаково.

Чхон Ун увеличил шаг.

И быстро зашагал вперёд.

Но этот монах почему-то тоже ускорился, подстраиваясь под его темп.

Чхон Ун резко остановился.

— Почему вы за мной идёте?

— Слава Будде Амитабхе. Молодой герой даровал мне прозрение, поэтому я хотел бы узнать больше.

Если вкратце.

Он получил прозрение, а просто пройти мимо означало бы пойти против учения Шаолиня, так что теперь монах собирался ходить за ним и страшно раздражать.

И всё же пока он просто шёл следом — это ещё можно было терпеть.

Потому что шаолиньские монахи во время странствий имели привычку заявлять, что несут людям слово Будды, и начинали поучать совершенно незнакомых людей.

Чхон Ун цокнул языком.

И, широко шагая дальше, сказал:

— Ах, как же надоело.

— ……

— Почему мне так неприятно? Словно кто-то всё время сверлит меня взглядом, аж затылок чешется.

— ……

— Тело тяжёлое, словно на плечо повесили мешок, сил совсем нет, и холодный пот течёт так, будто меня сонный паралич прихватил.

Пан Чондэ не ответил.

Он лишь бесстыдно продолжал следовать за Чхон Уном.

Чхон Ун вздохнул и вернулся в Чэнду.

После довольно долгого пути по горам желудок опустел, поэтому первым делом он нашёл заведение.

Трактир «Пришедшее счастье».

Он всего лишь прошёл рядом, а в нос уже ударил запах чеснока, обжаренного в масле, и аппетитный аромат свежих паровых пельменей.

Чхон Ун без колебаний толкнул дверь и вошёл.

Внутри было полно посетителей.

Большинство, похоже, просто остановились по дороге утолить голод.

Чхон Ун сел за стол.

Пан Чондэ с любопытством огляделся и осторожно сел напротив.

— Добро пожаловать. Что будете заказывать?

Неизвестно откуда появившийся слуга постоялого двора обратился к Чхон Уну.

В Цзянху монахи бедны.

Вспомните истории о боевых искусствах: разве часто встретишь сцену, где проходящий мимо монах устраивает в трактире пир на весь стол?

Ничего удивительного.

У монахов того времени мог быть рис, но денег обычно не было.

Конечно, тем, кто жил в монастырях, было полегче: желающие накопить добродетель жертвовали храмам деньги и припасы. Но с теми, кто, как этот парень, в одиночку странствовал по Цзянху, всё иначе.

Когда монахи называют себя «бедными монахами», это вовсе не пустая скромность.

Они действительно бедны и нищи, потому и говорят так.

Глоток.

Пан Чондэ сглотнул.

Чхон Ун был наблюдателен.

Поэтому с одного взгляда понял: Пан Чондэ явно не ел уже довольно давно.

— Свинину Дунпо, мясо в соевом соусе, паровые пельмени, суп из баранины и жареную утку. По одной тарелке каждого.

— Да, сейчас всё будет!

Слуга поспешно убежал на кухню.

Чхон Ун резко повернул голову.

У Пан Чондэ был почти предсмертный вид.

— Сколько дней не ели?

— ……Около пяти.

Ничего себе, долго.

Удивительно, что он вообще до сих пор держался на ногах.

— Ешьте со мной. Я заказал много.

— …Молодой герой, я не могу есть мясо.

Чхон Ун знал.

Одно из основных правил этих людей — не отнимать жизнь.

С чего бы им любить мясо?

Но Чхон Ун всё равно не понимал.

Как можно не знать величия мяса?

Что, если это мясо, то уже не еда?

— Приятного аппетита!

Заказанные блюда уже заполнили весь стол.

От свежеприготовленной еды поднимался горячий пар.

Жирная кожица блестела маслом, а между слегка поджаренными хрустящими краями проглядывало сочное мясо.

А чего стоил сок, собравшийся на дне тарелок!

Чхон Ун не выдержал, наклонился ближе, и в лицо ударил густой мясной аромат.

Руками он оторвал кусок жареной утки и откусил.

Мясо было настолько нежным, что стоило слегка коснуться его языком — и оно мягко проваливалось.

Без преувеличения можно было сказать: оно таяло сразу после попадания в рот.

При каждом движении челюсти рот наполнялся густым жиром, а острая приправа на корочке взрывалась на кончике языка словно фейерверк.

Глоток.

Пан Чондэ почувствовал, что терпение подходит к пределу.

— Не будете есть?

— ……

Чхон Ун цокнул языком.

— Просто ешьте. Этот запрет на мясо всё равно бессмыслен.

— ……

Пан Чондэ крепко зажмурился.

Чтобы ничего не видеть.

Но из-за этого остальные чувства, наоборот, обострились.

Звон посуды.

Чавканье, раздающееся всякий раз, когда Чхон Ун жевал мясо.

Густой мясной аромат, щекочущий нос.

— ……

В голове мутилось.

Мысли побелели.

Разум заполнили всевозможные мирские желания.

Слюны во рту накопилось столько, что она едва не потекла наружу.

И тогда слова Чхон Уна прозвучали почти как наставление самого Будды.

— «Вино и мясо проходят через желудок, а Будда остаётся в сердце».

— ……

— Вино и мясо лишь проходят через тело, а Будда всё равно пребывает в сердце.

— ……

После этих слов Пан Чондэ открыл глаза.

Чхон Ун необычно добродушно улыбался.

Казалось, за его спиной даже засиял нимб.

Словно понимая все его страдания, Чхон Ун медленно подвинул тарелку к монаху.

Пан Чондэ расчувствовался.

Он ещё долго сверлил взглядом тарелку с едой.

Но в конце концов.

— Хап!

Взял рукой красивый блестящий кусок свинины Дунпо и положил в рот.

— ……Ах.

Кап-кап.

По щекам потекли горячие слёзы.

Глядя на это, Чхон Ун с мечтательным лицом пробормотал:

— …То было лето.

— ……