До самого захода солнца Кассель лежал не шевелясь. Ветер утих, и смрад запёкшейся крови вперемешку с гнилью стал нестерпимым, хотя обоняние уже притупилось и почти не различало запахов. Невыносима была сама мысль о том, что вокруг лежат десятки разлагающихся тел.

Когда на внутренних весах, где мерились ужас и омерзение, перевесило второе, юноша приподнял голову и огляделся опухшими от слёз глазами. Знамён графа Чёрного Льва нигде не было видно. Лишь флаги Алой Розы валялись в дорожной грязи вперемешку с трупами, точно растоптанный мусор.

Осознав, что пролежал среди мертвецов добрых полдня, беглец содрогнулся и рывком вскочил на ноги. На выжженном холме он оказался единственной живой душой.

В вышине кружила пара стервятников. От долгого взгляда на их плавный полёт закружилась голова. Ноги подкашивались, а шаги давались с мучительным трудом. На обугленном дереве неподалёку примостились вороны: в клювах у них болтались кровавые ошмётки мяса. Стоило подойти ближе, как птицы разом повернули головы в его сторону.

– А ну брысь! Я ещё живой! У меня и меч есть! Суньтесь только, и я бошки вам поотрубаю!

В запале он и думать забыл, что за весь бой так и не подержал в руках настоящего клинка. Вороны, разумеется, ничего не поняли и лишь моргнули бусинами красных глаз.

Насупившись, парень ещё раз полоснул по ним грозным взглядом и зашагал прочь. Спину неприятно покалывало, но пернатые падальщики, к счастью, не прельстились живым человеком. Для них хватало и лёгкой добычи.

«Не ворон надо бояться».

После боя победители всегда высылали отряды зачистки. О них ходили жуткие слухи: говорили, будто они рубят беглецов без пощады, не слушая мольбы о выкупе, а отрезанные уши нанизывают на шею вместо ожерелий. От этих мыслей Касселя пробрала дрожь, хотя вечер вовсе не был холодным.

«Может, поискать кого из наших?»

Перед глазами тут же всплыли лица сослуживцев-наёмников. Те готовы были за горсть серебра перерезать глотку вчерашнему товарищу. Сейчас, после разгрома, они могли оказаться опаснее любого врага.

Когда юноша только попал в отряд, бывалые рубаки смотрели на него с неприкрытой насмешкой. От робости он не смел перечить и молча сносил издевательства, так что о боевом братстве не могло быть и речи. Правда, со временем зубоскальство сошло на нет.

«Минутку… А когда они перестали надо мной смеяться?»

Кассель на миг задумался, но тряхнул головой:

«Ну да какая теперь разница? Главное убраться отсюда целым. Сейчас что свой, что чужой... от любого добра не жди».

Он блуждал по полю около получаса, но выбраться из этих дебрей смерти, где каждые три шага путь преграждал труп, никак не удавалось. Не зная, с чего вообще разгорелась война, невозможно было угадать, в какой стороне свои.

Готовый в любой миг пойти в противоположную сторону от любого движения, беглец настороженно спускался по склону. Страх и тревога до того застилали глаза, что даже предзакатное небо казалось залитым свежей кровью. Поэтому, наткнувшись взглядом на человека в зелёной тунике, сидевшего под обугленным деревом, парень замер как вкопанный: сердце едва не выпрыгнуло из груди.

Незнакомец в шляпе из сплетённых листьев, украшенной страусовым пером, сжимал в руке дудочку. Заметив Касселя, он тоже испуганно округлил глаза. Юноша с колоссальным усилием подавил рвущийся наружу крик. Разглядев, что у сидевшего нет при себе ни меча, ни копья, он наконец перевёл дух. И тут же с досадой осознал собственную безоружность.

«Вот дурень! Со страху сбежал, а подобрать хоть какую-нибудь железяку ума не хватило!»

Впрочем, за недолгую службу всё его оружие сводилось к деревянной жерди с насаженным железным наконечником длиною в ладонь. Детские грёзы о том, как он разит врагов сияющим клинком, рассыпались в прах о черенок этой неказистой пики.

«Страшная штука… В один миг вышибла из башки всю спесь».

Так что обходиться без меча ему было не привыкать. Попадись клинок под ногами, он бы, конечно, подумал: «С голой рукой ходить боязно, подберу-ка». Но после затяжной войны оружие ценилось на вес золота, и ни одна из армий не бросила бы добрую сталь на поле боя.

– Я воин графа Алой Розы! А вы на чьей стороне будете? – гаркнул Кассель, нарочно сделав голос как можно грубее. К его собственному удивлению, окрик прозвучал достаточно грозно и внушительно.

– Я бродячий менестрель, – с неловкой улыбкой отозвался незнакомец.

– Менестрель?

Тот, кто держится в стороне от схватки, наблюдает за резней со стороны, а потом слагает о подвигах песни. Кассель смутно припомнил солдатские байки. Говорили, если встретишь человека в зелёном, трогать его не велено.

Именно эти бродяги со своими виршами и балладами вскружили ему голову сказками о воинской славе! Если рассудить, вся вина за его нынешние злоключения лежала на них. До безумия хотелось врезать рифмоплёту по физиономии и рявкнуть: «Это всё из-за вас, трепачи проклятые!» Но сейчас куда важнее было то, что перед ним сидел безобидный попутчик. Впрочем, терять бдительность не стоило. Кто знает, не выхватит ли этот менестрель кинжал в следующую секунду.

– Битва давно кончилась, – напустив на себя важный вид, бросил юноша. – Зачем вы здесь остаётесь, когда смотреть уже не на что?

– Досочиняю песню. Почти закончил.

– Песнь о моей битве? Были б деньги, я бы послушал.

Слово «моей» сорвалось с языка случайно. Кассель просто с детства любил стихи и музыку, но менестрель истолковал эту обмолвку по-своему.

На губах музыканта заиграла мягкая улыбка:

– Если господин не против, не согласитесь ли вы послушать набросок и высказать своё мнение?

В его голосе внезапно прорезались почтительные нотки.

– Я уже сказал, монет у меня нет, – нахмурился Кассель.

– Понимаю. Вы ведь командир из войска Алой Розы, верно?

Лишь в этот миг до беглеца дошло, как он выглядит со стороны. Солдат, который весь с ног до головы перемазан кровью, но уверенно выходит с поля боя без единой царапины? Для любого это опытный мечник, обагрённый чужой кровью в жестокой бойне. А уж когда такой воин называет грандиозную битву «своей» и, потерпев поражение, хладнокровно соглашается слушать стихи, принять его за простого ополченца решительно невозможно.

– Никакой я не командир. Так или иначе, монет у меня нет, поэтому заработать на этой песне и не рассчитывайте.

Он лишь неуклюже пытался отвести подозрения, чтобы не сойти за бродячего дезертира, потерявшего оружие, но добился противоположного эффекта.

Улыбка менестреля сделалась ещё любезнее:

– О плате нет и речи, сударь.

Певцы от природы тянулись к знатным господам и чурались черни. Заметив раболепный огонёк в глазах барда, Кассель наконец понял, какой вес возымели его брошенные невпопад слова.

«Он принял меня за важную птицу?»

Если вдуматься, даже головорезы в лагере со временем перестали задирать его. Поначалу, видя его мягкое, почти девичье лицо, они то и дело издевались, но затем дурацкие выходки сошли на нет, а под конец и вовсе прекратились. Кассель списывал это на предбоевой мандраж, но, похоже, дело было в другом.

«Выходит, спасибо отцу? Сколько лет терпел его невозмутимую мину в ответ на любые выходки, вот и сам научился держать лицо кирпичом».

– Я право же не возьму с вас платы, – повторил певец. – Песня ещё сырая. Просто послушайте и скажите, точно ли передана картина сечи?

– Если так, то ладно. Я и сам не прочь отдохнуть после блужданий по холму.

Приняв невозмутимый вид, юноша опустился на землю, хотя внутри всё сжалось от страха: «С ума сошёл? Враги могут нагрянуть в любую секунду, а я рассиживаюсь тут и слушаю музыку!»

Но отступать было поздно, и он постарался напустить на себя вид утомлённого вельможи.

Менестрель запел:

Блеск клинков под солнцем, звон копыт по травам.

На холме раскрылся алый цвет разящий.

Но неколебимо держит строй Чёрный Лев.

Рухнет наземь конь, хлынет кровь ручьями.

Храбр алый цвет, но жестоки львы в бою

Нет приказа к бегству, нет шагов назад.

Замкнули львы кольцо, и Роза не узнала.

Двадцать всадников сминают рыцарей холма.

Всадники с чёрным стягом режут строй врага.

Круг Алой Розы растоптан на куски.

Чёрный Лев накрыл остатки пехоты.

Беспощадный бой решил один приказ.

Львиный вождь гремит победной хвалой:

«Слава победителям! Слава и почёт!»

Кассель обомлел.

Слушать о торжестве врага было горько, но эти строки с поразительной точностью описывали разгром, свидетелем которого он только что стал. Несколько куплетов вместили в себя весь план сражения, оставшийся для него тайной на поле боя.

– Теперь хочу положить эти вирши на музыку, – пояснил менестрель и приложил к губам тростниковую дудочку.

Играл он из рук вон плохо.

– Хорошая песнь, – сдержанно обронил Кассель, когда звуки стихли. – Хоть и про наше поражение.

– Я пою лишь то, что видел своими глазами. Людям нужна правда. Даже тем, кто проиграл.

– И где вы исполняете подобные баллады? Кто за них платит, господа дворяне?

– Куда мне до дворян, я ведь бард без имени. Мой удел – дешёвые кабаки. Иногда удаётся продать песню чужеземцам, которые выспрашивают про войну в Каморте. По правде говоря, в трактирах платят за звонкий мотив, а не за слова, а с музыкой у меня не задалось…

– Это верно. Дурную песню с хорошим мотивом всегда слушают охотнее. У нас на родине вечно… Впрочем, неважно.

Беглец вовремя прикусил язык, едва не выдав своё происхождение.

– Вы, я погляжу, искушены в высоком искусстве! – Глаза менестреля заблестели от восторга. – Как думаете, купят её в тавернах?

– В мелодиях я не знаток. Но слова кажутся мне чересчур вычурными. История хороша сама по себе, к чему украшательства? А в конце «гремит» и «победной хвалой» повторяют одно и то же. Оставьте просто «гремит», и прозвучит куда сильнее.

– Хм… А ведь вы совершенно правы!

Бард торопливо черкнул поправку на клочке пергамента:

– Сразу видно человека, привыкшего слушать благородных певцов.

«Слушал, как же… от местных соседок», — мысленно усмехнулся юноша, но вслух лишь сухо кашлянул.

Спрятав записи, музыкант спросил:

– Куда теперь держите путь, сударь? Я направляюсь в ближайшую деревню Беглецов.

– Деревню Беглецов?

– Не знаю, кто дал ему такое имя, но в округе все его так зовут. Туда стекаются наёмники, оставшиеся без господ, и беглые солдаты, которым нужно залечь на дно. Народу там тьма, самое место для моих песен.

– Подходящее местечко, – кивнул Кассель.

– Не окажете ли честь пойти вместе? – певец по-прежнему держался с почтительной робостью.

«Да я сам готов был ползти за тобой на коленях, лишь бы ты вывел меня из этой бойни!» – возликовал про себя юноша, но вслух бросил с ледяной небрежностью:

– Если пообещаете сохранить всё втайне, я согласен. Гляньте на мой вид: доспехи изорваны, клинок утерян… Врать вам не придётся, достаточно просто проявить сдержанность и промолчать.

– Ох, понимаю вашу скорбь, сударь… Потерять благородное оружие, ведь, всё равно что лишиться собственного имени.

– Вот и поладили. Пока не дойдём до места, я буду вашим попутчиком.

– Как скажете.

Менестрель закинул котомку за спину:

– Моё имя Лауре.

– А я… просто Кей.

Парень не обольщался тем, что ловко обвёл певца вокруг пальца, и продолжал зорко следить за каждым его шагом.

– Тронемся в путь, господин Кей?

Лауре с приветливой улыбкой зашагал вниз по тропе.

Солнце окончательно скрылось за зубчатыми хребтами, и с востока на равнину хлынула глухая ночная тьма.