Весть разнеслась мгновенно.

«Проклятый Губра!»

Едва по деревне прошёл слух, что Кассель уходит на войну, как к его дому, ковыляя и опираясь на клюки, прибежали даже глухие старики. Юноша аж обомлел от такой бурной тревоги односельчан.

– И с чего это вдруг такой смышленый малый надумал сгубить себя? – Староста вцепился в руку Касселя обеими ладонями, чуть ли не плача. – Ты ведь будущий староста нашего Лууруна, светлая голова! Разве отец не сказывал тебе, что вся деревня по грошу собирает деньги, чтобы отправить тебя учиться дальше? Стоит ли отдавать драгоценную жизнь на забаву дворянам в их нелепых военных игрищах? Вспомни, сколько ты корпел над страницами! Твоё дело наука, а не железо!

Кассель сразу сник. Он привык считать себя никчёмным увальнем только потому, что не умел махать мечом, и эта неожиданная искренняя похвала растрогала его до глубины души. Но всё рухнуло в одно мгновение, стоило лишь подать голос стоявшему неподалеку Ручи:

– Эй, кастрат сопливый! Ты что, готов плясать под дудку этих старых пней?

Под руку с Ручи, робко прижавшись к его плечу, стояла Джанет. Той неприступной гордячки, чьей улыбки Кассель безуспешно молил годами, больше не было. Девушка сияла счастливой, безмятежной улыбкой. При виде этого юноша обомлел.

«Проклятый выродок! Чем он напоил её этой ночью, каким зельем приворожил этого ангела?!»

– Кому сейчас нужна твоя наука? – загоготал Ручи. – Из того, что я видел на войне, командуют только те, кто держит в руке сталь. И планы чертят те, кто закован в броню с головы до пят. Книжным червям и чистоплюям с перьями там места нет! Только меч защитит деревню, и только меч покоряет женщин. А тебе, Кассель, послушному папенькиному сынку, старики потом сами подсунут какую-нибудь смирную дурёху!

– А ну цыц, щенок! – в ярости оборвал его староста. – Если явился сманивать наших парней на убой – убирайся вон из деревни!

– Умолкни, старый хрыч! – оскалился Ручи. – Хочешь, я шепну командирам, в какой именно деревне амбары ломятся от дармового зерна? Сказать, через сколько дней мой отряд будет здесь и пустит вас по миру?

От его звериного рыка староста испуганно попятился.

Кассель не выдержал:

– Думаешь, раз я держу в руке перо, то не сгожусь для войны?! А ты проверь! Посмотрим, через сколько дней я обойду тебя на службе, Ручи!

Слова вырвались в слепой ярости, но едва слетев с языка, показались вполне осуществимыми.

Тот словно только и ждал этого. Не теряя секунды, Ручи велел слуге набросать рекомендательное письмо и распорядился, к какой части приписать добровольца. Спустя три дня прибыл пакет с приказом. Пожилой вербовщик собрался было зачитать его вслух, но Кассель просто выдернул бумагу у него из пальцев и пробежал глазами сам.

Офицер оторопел:

– Ты что, грамотный?

Он пропустил вопрос мимо ушей:

– Как мне добраться до этого сборного пункта?

– Сэр Ручи проводит тебя до развилки.

– Я готов.

Вербовщик ушёл. Кассель ещё долго стоял посреди двора, сжимая в руке предписание. Пальцы мелко дрожали, и плотная бумага шуршала в унисон этой дрожи.

– Не хочешь идти, так не иди, – раздался сбоку голос отца. Тот наблюдал за сыном так спокойно, будто дело его вовсе не касалось.

– Теперь уже поздно отступать.

– С чего бы это? Сожги бумажку да ступай в поле, канавы почисти. Там опять всё осыпалось.

– Хотите, чтобы меня сочли трусом? – Кассель с вызовом спрятал письмо и смерил отца колючим взглядом.

– Да кто сочтёт-то? Ручи? Выходит, слова подонка, который спит и видит, как тебя сжить со свету, для тебя закон, а тех, кто за тебя душой болеет, ты и слушать не желаешь? Тьфу, дурья башка.

Отец сплюнул и покачал головой. До самого дня отъезда он больше не проронил ни слова. Кассель из чистого упрямства тоже держал рот на замке. В утро отбытия отец сидел на крыльце в плетёном кресле и с невозмутимым видом курил трубку, чего прежде за ним почти не водилось.

Кассель поправил дорожную сумку на плече:

– Скажете что-нибудь на прощание?

– Не лезь в пекло, где все режут друг друга без разбору. И сам помрёшь, и чужую душу загубишь.

От этих сухих слов Кассель скривился:

– Вы хоть понимаете, куда я иду? На войну! Там убивают, отец!

Отец выпустил в утренний воздух длинную струю сизого дыма:

– Вот я и говорю: не лезь туда, где убивают.

– Может, просто упадёте на колени и станете умолять меня остаться?

– Если бы мои мольбы могли тебя удержать, ты бы и сумку собирать не стал.

Кассель счёл это последней отцовской насмешкой. Не сказав больше ни слова, он шагнул за калитку.

Вся деревня вышла на улицу, пытаясь отговорить его. Даже Джанет была растеряна. Хотя, когда до неё дошли вести, что Ручи бросил её через три дня и уже путается с другой, она и бровью не повела.

Остался бы он, если бы Джанет попросила? Разумеется, то, что она разделила постель с Ручи – паразитом, который был хуже саранчи на ниве, – не имело значения. Подари она Касселю хотя бы одну из тех сияющих улыбок, какими одаривала его соперника, он, возможно, сдался бы и остался. Но Джанет брякнула первое, что пришло ей на ум, окончательно подтолкнув его в спину:

– На войну? Ты ведь даже со мной драться не умеешь. В два счёта там прибьют.

Так Кассель покинул Луурун. Как и было условлено, Ручи одолжил ему коня и указал дорогу. За весь путь они не перемолвились ни словом, пока не выехали к развилке.

Лишь там Ручи осадил коня:

– Захотел прыгнуть выше меня? Ну-ну, попытайся.

– И попытаюсь! Сам увидишь!

– Ах да. Лошадку-то верни.

Кассель опешил:

– Но до лагеря ещё идти и идти!

– Пешочком дотопаешь. Эта лошадь лежит на собственности Ордена Розы. С какой стати мне дарить боевого коня сопливому новобранцу? Скажи спасибо, что я тебя вообще подвёз по-соседски.

Делать было нечего. Кассель сполз на пыльную дорогу. Ручи перехватил поводья и развернулся. В его взгляде через плечо сквозила неприкрытая жестокость.

Два дня Кассель брёл пешком. Каждую милю его мучили предостережения Губры о разбойниках в лесах. Благо, обошлось. Он добрался до указанного в грамоте полка живым и невредимым.

И только там понял, как подло обвёл его вокруг пальца Ручи. Это был передовой полк, предназначенный на убой в первом же бою.

И слова Джанет оказались чистейшей правдой: человеку, не державшему в руках оружия, на поле боя делать было нечего.

И последний совет отца обернулся прахом. «Не лезь в пекло»... Да в этой бойне никто не разбирал, где край, а где середина: десятки жизней испарялись в мгновение ока.

И теперь, чудом уцелев и бессмысленно глядя в пустое небо, Кассель больше всего на свете хотел увидеть отца. Ему казалось, что он будет умирать с мыслями о Джанет, но он не мог вспомнить даже черт её лица. Только отца. Пусть старик увидит сына в грязи, среди остывающих трупов, притворившегося мертвецом. Пусть с ехидной ухмылкой бросит: «Ну что, допрыгался, дурья башка?» – плевать, лишь бы увидеть его снова.

По щеке лежащего юноши покатилась крупная слеза.

Его первая битва не имела ничего общего с великими подвигами во имя чести, родины или защиты близких.

Первым врагом, на которого Кассель наставил острие копья, оказался мальчишка моложе его самого: перепуганный до полусмерти, и с белыми от ужаса глазами. Наверное, тот тоже только-только покинул родной дом, впервые угодил под стрелы и первым встречным в строю увидел Касселя. Они замерли друг напротив друга, не в силах шевельнуться.

...Пока наёмник из их же роты сбоку не полоснул мальчишку по горлу тесаком.

Фонтан горячей крови брызнул Касселю прямо в лицо, залив глаза. В следующее мгновение в грудь наёмника с хрустом вонзилось вражеское копьё. Оседая, рослый наёмник зацепил захлебывающегося кровью паренька, и тот повалился прямо на Касселя, сбив его с ног.

Так он и лежал с тех самых пор. Труп мальчишки все ещё давил на него мёртвой тяжестью.

– Отец...

Кассель закрыл лицо дрожащими окровавленными ладонями и разрыдался.

– Как же вы были правы... Мне ведь не нужен был этот Ручи... И Джанет была не нужна... Я просто... я просто хотел...

Он не смог договорить и безудержно плакал.