— Р-Рэндзи… м-м… ступай… помедленнее-е…

— Д-да я и так еле ковыляю… Отодвинься хоть на полпальца…

— Н-но ведь… если нас кто-нибудь приметит, стыда же вовек не оберёшься… а-ах!..

— Да мы прямо сейчас со стороны выглядим в сто раз подозрительнее, ты соображаешь вообще?!

Дорога из сквера до дома.

Под беспощадным июльским солнцем мы неспешно тащились по тихим улочкам сонного частного сектора в сторону дома Сагири.

…Точнее сказать, я покорно тащил её на собственной спине.

Сагири с лопнувшим бельём намертво вцепилась в меня сзади, судорожно вжимаясь всем телом и то и дело томно, сбивчиво выдыхая прямо мне в мочку уха. Меня вот-вот готов был разбить тепловой удар, и уличный зной тут был решительно ни при чём.

— …А ведь ты прав, да?

— …Спасибо, что хотя бы простейшая логика до тебя наконец дошла.

Вняв моим трезвым доводам о том, как бредово эта процессия смотрится со стороны, Сагири всё же сжалилась, чуть приподнялась и слегка отстранилась.

Два сокрушительно мягких, горячих полушария наконец оторвались от моих лопаток. Казалось бы, кризис миновал, но я тут же досадливо прикусил губу, мысленно отвесив себе звонкую затрещину за предательский, малодушный укол разочарования.

— М-м-фу-у-у! Рэндзи везёт меня на закорках!

— Э-эй, не егози! Брякнемся же оба!

— Ну ты ведь так благородно стараешься ради меня, хе-хе!

— Я же русским языком просил не прижиматься-а-а!!

Пребывая в превосходном, озорном расположении духа, Сагири победно качнулась и с новой силой стиснула меня в кольце рук, отчего упругая, ничем не сдержанная девичья грудь снова во всех волнующих подробностях расплющилась о мою спину. Её тонкие руки, надёжно сомкнувшиеся на моей шее в замок, не оставляли мне ни единого шанса стряхнуть эту сладкую ношу.

— Но если серьёзно… спасибо тебе огромное. Когда ты рядом, мне всегда так спокойно и хорошо на душе…

— …Чего это на тебя вдруг нашло?

— Да так. Просто Сагири-тян рассудила, что негоже оставлять твои вчерашние откровения без ответа.

— …Ты бы хоть обстановку поспокойнее выбрала для таких речей.

— Знаешь, вчера на набережной я думала ровно о том же самом! Хотя мне всё равно было безумно, невыразимо приятно!

Хватка на моих плечах стала крепче, передавая всю глубину её чистой, беззаветной привязанности.

И от этого простого девичьего жеста внутри разлилось невыразимое тепло. Пускай пульс колотился как бешеный от каждого неосторожного движения её неприкрытого тела за спиной, но ощущать, насколько безгранично дорожит мною Сагири, было чистейшим, ни с чем не сравнимым счастьем.

— …Сагири?

— М-м?

— …Я правда очень счастлив, когда ты вот так открыто полагаешься на меня.

— …Ну вот что прикажешь с тобой делать, Рэндзи-и-и!

— …Эй, опять прилипла!

— А вот назло не отлипну-у!

Она намертво прильнула ко мне щекой и грудью.

Слыша её звенящий неподдельным восторгом голосок и осязая это безграничное доверие, я почувствовал, как сердце заполняет долгожданный, безмятежный покой.

— Рэндзи.

— …Чего тебе?

— Я люблю тебя.

— Я тоже. Очень люблю.

— Хе-хе-е-е…

Эти несколько коротких минут пути до её крыльца показались мне настоящим благословением свыше. Мгновениями кристального счастья, которое отчаянно хотелось растянуть на целую вечность.

— Я дома-а-а…

Благополучно доставив драгоценный груз до порога её дома, я вернулся к себе.

— С возвращением, Рэндзи. Удели минутку?

— Мам? Стряслось чего?

— Не задавай лишних вопросов, иди за мной на кухню.

— А… ладно.

Едва щёлкнула защёлка входной двери, как передо мной выросла мать.

Всё в том же диковатом утреннем облачении — спортивный топ, легинсы и накинутый поверх фартук, — вот только лицо её на сей раз выражало предельную, пугающе несвойственную ей строгость.

Теряясь в догадках, где именно я успел накосячить за последние полчаса, я послушно поплёлся следом за ней.

— А, Рэндзи, явился наконец…

— Батя, и ты тут? С поясницей-то отпустило?

— Да терпимо… Присаживайся пока.

В гостиной во главе обеденного стола уже сидел отец. По его сдержанному жесту я опустился на свободный стул напротив.

— …Рэндзи.

Мама опустилась на соседний стул рядом с мужем, тяжело вздохнула и скрестила руки на груди:

— Нам нужно очень серьёзно поговорить.

— Э? Опять?!

Меня накрыло дичайшее, леденящее душу дежавю.