Третью десятидневку подряд восьмая брала семь десятых, и по бригаде это стало видно.
Видно оно так.
Человек на нижней мере не падает и с работы не уходит. Он делается медленнее в мелочах, и мелочи эти набираются: обувается он дольше, на подъёме останавливается на счёт, кайло из снега подымает в два приёма. Разговаривать перестают все и разом: голос стоит воздуха, а воздух на морозе стоит тепла. К третьей десятидневке бригада идёт в ворота молча, и молчит она пусто, как молчат в упряжке лошади. Ссориться тоже делается дорого, и оттого ссор в бригаде стало меньше, и вот на этом я и понял, до какого места мы дошли.
Лица у восьмой к концу февраля стали одинаковые.
Вот тут я и досчитал тот счёт, который начал в первый свой вечер и тогда бросил.
Считал я, во сколько обхожусь бригаде.
Счёт простой, и оттого я его тогда и бросил: работы в нём на полчаса, а толку никакого.
Норма на бригаду ставится по двадцати двум. До первой хлебной ступени восьмой недостаёт одной десятой с небольшим, и в десятой доле бригадной нормы чуть больше двух кубов в день. Два куба в день даёт целый человек.
Целого человека во мне нет. Я даю четверть, в хороший день треть.
Стало быть, из недостающей десятой моих три сотых.
Прочие семь лежат на Гете, которого сняли, на Пансе, которого увели, и на том, что срез отошёл от площадки и обратно не пойдёт.
Три сотых бригадной нормы дают шесть десятых куба в день.
В хлебе на двадцать два человека выходит немного, и точно тут не сосчитаешь, и я прикинул, что из-за меня всякий в восьмой недоедает в день с ноготь.
С ноготь.
Числа этого не считал никто и считать не станет.
Но человека, который двадцать дней носит по двадцать четыре ходки при норме восемьдесят на пару, видно и без всякого счёта. Со мною перестали разговаривать: разговор с человеком, которого скоро снимут, тут считается тратой.
Знаю я это твёрдо. Я сам так делал сорок пять лет.
В тот же день я и посмотрел наконец на рубец.
Видел я его двадцать раз на дню и не видел ни разу, и удивительного тут нет: вещь, стоящую на своём месте с первого дня, перестаёшь различать к третьему.
Рубцом тут зовут узкую полосу породы, оставленную нетронутой у самой подошвы вдоль всего среза, в ладонь шириною и в две ладони высотою.
Стоит он там, где срез стоял вчера.
Устроено это просто.
Замерщик приходит в сумерках, ставит сажень к рубцу, второй конец берёт к нынешнему срезу, и вынос за сутки лежит между ними. Иначе никак: гора не помнит, где она была утром, и держать это в голове замерщику не на что, ибо бригад одиннадцать и всякая бьёт своё.
Рубец служит горе памятью на один день.
Память эта каменная, её сбивают наутро, и наутро кладут новую.
Всё прочее я сообразил в тот же вечер, без всякого торжества.
Память, которую делают руками, можно сделать неверно.
К Клавдию я пошёл девятнадцатого, на площадке, поставив носилки.
Он стоял у крайнего лотка и смотрел, как идут сани.
«Есть разговор», сказал я.
Он посмотрел на меня и ничего не ответил, и по лицу его я понял, что просьбу он ждёт и уже её отклонил.
Просить я не стал.
Начал я с того, чего он не ждал.
«Замерщик тридцатого января переставил тебе сажень на ладонь левее. Он поставил её, посмотрел на тебя, ты ничего не сказал, и он переставил».
Клавдий не переменился в лице, рук из-под мышек не вынул и смотрел мимо меня, на сани.
«Дальше».
«Я стоял в шести шагах. И стоял я тогда первый день».
«И?»
«И ладонь тебя не спасёт».
Тут он повернул голову.
«Ладонь ты берёшь всякий день. Ровно, помалу, чтобы не заметили. Так берут все, кто боится, и так брать хуже всего».
«Отчего?»
«Оттого, что ловят не большое число. Ловят число, которое стоит на месте, когда всё вокруг ходит».
Он молчал. Уйти он мне не велел.
«Дай мне три ваших десятидневки», сказал я.
Он назвал три числа.
Числа я взял и подержал, и держать три числа мне тяжело, и я проговорил их вслух по одному, и он на это не сказал ничего.
«В десятидневке, которая кончилась двадцатого января, у вас выпал день. Не целый. Больше половины».
Клавдий помолчал.
«Буран», сказал он. «Продержали у ворот до полудня».
«Я про буран не знал».
«Так откуда?»
«Из твоего же числа. В той десятидневке оно просело, и просело ступенькой, а по ступеньке видно, что убыло разом».
Тут он сделал одно движение.
Он вынул руки из-под мышек.
«Ну», сказал он.
«Вот тебе вся беда. В той десятидневке у тебя была самая честная вещь на свете: дыра, у которой есть причина, и причину эту видел весь лагпункт, и стояли у ворот все одиннадцать бригад».
«И?»
«И ты её замазал. Наполовину. Ты в тот день взял своё, как берёшь всегда, и дыра вышла мельче, чем должна была».
«И что с того?»
Тут я и объяснил ему про свод. Ушла на это, наверное, минута, и минуту эту он мне дал.
Сводом тут зовут лист, на котором одиннадцать бригад стоят в один столбец, и пишут его всякий день, и пишет его один человек.
Читать такой лист насквозь не станет никто: одиннадцать чисел, и всякое само по себе законное, и проверять их не с чем. Но человек, который пишет этот лист изо дня в день по нескольку лет, перестаёт читать числа и начинает читать их поведение. Он не помнит, сколько дала восьмая во вторник. Он помнит, что во вторник просели все. И когда одна строка не делает того, что делают десять, глаз его останавливается сам, прежде всякого умысла, и останавливается по одной причине: глазу так удобнее.
Сорок пять лет я кормился этой минутой. Лучшее из найденного мною за все годы я нашёл не там, где искал: смотрел не туда, и оно мне показывалось.
«Ты полгода прикрываешься ладонью и думаешь, что прячешься. Ладонь твоя не прячет тебя. Она у тебя отнимает оправдания».
«Как это?»
«Всякий раз, как у бригады случается настоящая беда, ты её сам закрываешь наполовину. Число твоё делается ровнее всех прочих. За ровное число тут и берут».
Молчал он долго, и я ждал.
«Кто это читает?» спросил он.
Вопрос был правильный, и задал он его первым, и это сказало мне про него больше, чем три недели.
«Никто нарочно. Писарь, который сводит одиннадцать строк в одну».
«Он бы давно углядел».
«Углядел бы, будь у него причина посмотреть. Причины у него нет. Она однажды будет».
Он не спросил какая, и я не сказал.
Сказать мне было нечего: я не знал.
«Чего ты хочешь?»
Назвал я коротко: растянуть значило бы торговаться, а торговаться мне было нечем.
«Бери вдвое против ладони. Но бери не всякий день».
«А когда?»
«Когда есть отчего».
Дальше я объяснил, и объяснение вышло короткое.
Всякий день в бригаде что-нибудь случается, и всё это видно со стороны: у людей идёт носом кровь, людей уводят в санчасть, встаёт мороз, порода к середине уступа делается твёрже, инструмент садится и его меняют. Всё это причины, по которым число падает честно.
Берёшь в тот день, когда причина есть, и берёшь много, и число у тебя падает всё равно, только меньше, чем упало бы.
В день, когда причин нет, не берёшь вовсе, и число у тебя стоит своё, настоящее.
«За десятидневку выйдет больше, чем выходило ладонью. И всякое твоё число будет иметь при себе причину, и причину эту при нужде подтвердят двадцать два человека, потому что она была».
Клавдий слушал, глядя в землю.
«Ты откуда это знаешь?»
Ответ у меня лежал готовый третью неделю, и я его не тронул.
«Я такие столбцы читал».
«Где?»
«Там, где их читают».
Дальше он спрашивать не стал. Флакк не спрашивал по той же причине: человек, задающий лишний вопрос, тут получает меньше.
«Тебе с этого что?»
«Пиши мне ходки».
Молчание держалось, я думаю, секунды три.
«Сколько?»
«Сорок».
«Носишь двадцать четыре».
«Носить буду двадцать четыре».
Клавдий кивнул.
До той минуты, надо думать, он меня не понимал вовсе.
«Знаешь, что это такое?»
«Знаю».
«Ты в этом теперь стоишь», сказал он. «Прежде ты видел. Теперь ты внутри».
«Знаю».
«Ничего ты не знаешь», сказал Клавдий. «Знать будешь, когда придут спрашивать, и спросят не меня».
На том и разошлись.
Рубец мне показали на другой день, и показал его не Клавдий.
Кладёт его в восьмой старик по имени Ауфидий, и дают ему тут только такие дела: рубец, растопка, воду носить. Кайла он не подымет, и знают это все, и держат его третий год за то, что рубец у него выходит лучше, чем у кого бы то ни было на лагпункте.
Сорок лет он ставил намёт на стену.
Штукатур из уездного города, и работал он по церквам и по управам, и умеет он одно: мокрое положить на сухое так, чтобы держалось и чтобы не было видно, где положено. Ничего другого он тут делать не может, и ничего другого от него не требуют. Брат у него на восьмом лагпункте того же округа, в трёх переходах, и за три года они друг друга не видели ни разу и, я думаю, не увидят.
Работает он так.
Берёт он самую мелкую сколотую породу, почти пыль, и мочит её из фляги, которую носит за пазухой, чтобы вода не мёрзла. Мокрое он лепит к остатку нетронутого камня слоями, и всякий слой пришлёпывает ладонью и ждёт, покуда прихватит, и на морозе прихватывает за полминуты. Всего слоёв выходит четыре или пять. Сверху он присыпает сухой пылью с той же подошвы и растирает её долго и без нажима, ибо свежая вода даёт блеск, а блеска на старом камне быть не должно. Под конец он отходит на три шага и смотрит от того места, откуда завтра станет смотреть замерщик, и, если ему не нравится, возвращается и трёт ещё. Выходит у него полоса в две ладони высотою, которую не отличишь ни глазом, ни рукою, и стоит она ровно сутки, и наутро её сбивают вместе с породой.
Стоял я и смотрел, и простоял минут пять, и за эти пять минут он головы не поднял.
«Долго ты так?»
«Третий год», сказал Ауфидий.
«И не сбивают?»
«Сбивают наутро. Я новый кладу».
Про меня он, как я понял после, и не думал вовсе. Думал он про пыль: мороз в тот день стоял слабее, вода схватывалась хуже, полоса у него вышла темнее, чем он хотел, и переделывал он её дважды.
Человек третий год всякий вечер лепит из грязи память горы, делает это лучше всех в округе, и никто никогда не запишет, что он тут делал.
Двадцатого десятидневка закрылась, и вышло опять семь десятых.
Трёх дней мало. Я это знал наперёд и Клавдию сказал наперёд.
Двадцать первого началась новая, и вот её я вёл.
Вёл я её так.
Всякий вечер, лёжа, я перебирал, что в тот день было. Сорок минут вверх, сорок вниз, срез, лотки, кто где стоял. Прикидывал, что из этого видно со стороны и годится ли оно, и в тот же вечер, на поверке либо в очереди, говорил Клавдию одно слово: да или нет.
Слов этих за восемь дней вышло восемь.
Три раза да.
Двадцать третьего мороз стал такой, что железо голой рукой брать было нельзя. Взяли много.
Двадцать пятого двоих из восьмой увели в санчасть до полудня, и обоих я к тому дню знал в лицо и не знал по имени. Взяли много.
Двадцать седьмого уступ пошёл твёрдой породой, и на твёрдой число падает у всех одиннадцати бригад сразу, и видит это всякий. Взяли много.
В прочие пять дней не брали вовсе.
Про двадцать пятое надо сказать отдельно, ибо на нём я и понял, во что стал.
Двоих увели утром, увели порознь и увели обыкновенно: один шёл сам, второго вели под руку. Я стоял на своём месте и вместе со всеми смотрел, как их ведут.
Смотрел я на них две секунды.
На третьей я подумал, что нынче есть отчего.
Вот и всё, что со мною в тот день случилось.
Ни ужаса, ни отвращения, ни борьбы с собою не было никакой, и записываю я это затем, что так оно и вышло. Мысль пришла сама, третьей, как приходит счёт у человека, который считает всю жизнь. Разрешения она у меня не спросила и не заметила, что тут есть о чём спрашивать.
Следом за нею, четвёртой, пришла та, которая мне и нужна.
Я подумал, что вечером надо сказать Клавдию да.
Сказал.
Двадцать восьмого десятидневка закрылась, а первого марта числа пришли из конторы.
Восемь десятых и ещё немного.
Хлеб в тот вечер резали дольше обыкновенного.
Каравай пришёл другой, и куски выходили иначе, и хлеборезу пришлось прикидывать на глаз заново, и он ошибся дважды, и оба раза добирал довеском. Секция ждала лишних минут пять, и за эти пять минут не сказали ничего. Никто не радовался. Двадцать два человека получили то, чего не получали три десятидневки подряд, и говорить тут не о чем: хлеб не новость, хлеб есть хлеб. Один, приняв кусок, подержал его в руке дольше прочих и после отломил половину и спрятал за пазуху, и вот это было единственное, что в тот вечер переменилось на глазах.
Рулл в тот день ходил справляться третий раз.
Сказали ему то же самое.
Гета стоял на откосе ниже вчерашнего, и нашёл я его не сразу.
Хлеб на отвале не переменился и перемениться не мог. Отвал кубов не даёт, и считать там нечего, и получают там за выход. Восемь десятых, которые я выторговал двадцати двум человекам, до него не дошли и дойти не могли, и знал я это, когда шёл к Клавдию, и не вспомнил об этом ни разу.
Теперь про цену. Считал я её в ту же ночь, долго, хоть она и несложная.
Норму на будущий срок выводят из показанного за прошлый.
Знаю я это не по слухам. Я сам два года подписывал такие выводы, и делаются они по правилу, которое не писано нигде и известно в палате всякому. За основание берут показанное. Скидывают на сезон, если сезон можно назвать. Прибавляют на то, что хозяйство обязано расти, и прибавка эта не считается ниоткуда: хозяйство, которое второй год даёт то же самое, требует объяснения, а объяснять никто не станет, и оттого проще написать прирост. Прирост пишут малый, в сотых долях, и оттого он проходит без спора, и оттого же его никто никогда не отменяет. Всякую норму в державе складывают из прошлогодней и того, чего никто не хотел объяснять.
Восьмая показала в феврале больше, чем показывала.
Стало быть, весною лагпункту выведут больше, и выведут это всем одиннадцати.
Взяли мы за десятидневку кубов около двадцати сверх бывшего.
За квартал выйдет около двух сотен.
Две сотни кубов, разложенные на лагпункт к весне, дают прибавку такую, что на человека её и не увидишь: сотая доля куба в день, может, две.
И вот тут начинается то, чего я весь февраль не считал.
Хлеб идёт ступенями, у каждой ступени своя черта, и всякая черта режет людей на тех, кто над нею, и тех, кто под. Стоят люди у черты не поровну. Возле неё их всегда густо, ибо всякая бригада тянется именно к ней и на ней и останавливается, и бригада, взявшая восемь десятых, дальше не рвётся: рваться незачем, вторая ступень стоит далеко. Прибавь к норме две сотых, и черта подвинется, и под неё уйдут те, кто стоял на ней вплотную.
Сколько их, я не знаю и узнать не могу.
Прикинул я по одиннадцати бригадам, по тому, что знаю про три из них, и вышло, что бригады около двух весною до ступени не дотянут из-за нас.
В двух бригадах сорок четыре человека.
Сорок четыре против двадцати двух.
Число это я получил в ту ночь и проверил его на другую, и вышло то же, и я знаю, что оно грубое, и что бригад может выйти одна, а может три.
Одно в нём верно наверняка.
Их больше, чем нас.
Записываю и это.
Я знал это, когда шёл к Клавдию.
Знал без числа, ибо человеку, который два года выводил такие нормы, объяснять тут нечего. Я шёл и знал. Считать я стал после, и считал не затем, чтобы решить, а затем, чтобы знать точно то, что уже сделал.
В этом различии и уместилась вся моя прежняя служба.
Ходок мне с первого марта пишут сорок.
Носить я их не ношу.
Устроено это просто и не требует от Клавдия ничего, кроме молчания. Ходки считает пара, счёт идёт с голоса, голос подаёт передний, а передний у меня немолодой из четвёртой бригады. Он назовёт то, что ему скажут назвать, и скажут ему это один раз.
Прибавляется мне, стало быть, шестнадцать ходок.
Шестнадцать ходок за меня несёт он.
На бумаге он их не несёт. У пары число одно на двоих, и вышло у нас теперь по сорок.
В руках он их несёт.
Идёт он передним, передний не видит, куда ставит ногу, и лет ему за пятьдесят.
Второго марта я спросил, как его зовут.
Месяц с лишним мы берёмся за одни жерди по полсотни раз на дню, и весь этот месяц я не знал за ним ничего, кроме того, что он немолод и что он из четвёртой.
Спросил я на дороге вверх, порожняком.
«Как тебя звать?»
Ответил он погодя и не обернувшись.
«Опилий».
Назвал он одно имя, и я ничего не спросил, и до самого среза мы шли молча.
Спросил я не затем, чтобы узнать человека.
Спросил затем, что человеку, на чьей спине ты едешь, полагается имя, и полагается оно не ему, а тебе: с именем счёт ведётся точнее.
Понял я это в ту же минуту, и точность формулировки меня не порадовала.
Остаётся сказать про черпак, и на нём я и кончу.
Первого марта мне налили с верху. Второго с верху. Третьего с верху.
По бумаге я ношу сорок ходок, хлеба мне выходит по восьмой десятой, и в ведомости лагпункта я стою человеком, который работает.
Разливающий ведомостей не читает.
Он смотрит в лицо и ведёт черпаком по тому, что видит, и видит он то, что есть.
Из двух счётов, какие тут на меня ведут, один я за восемь дней переменил целиком.
Второго мне не переменить ничем. Он переменится сам, когда я стану есть.
Первый записан, подшит и уйдёт в округ.
Второго не записывает никто.